У женщины хоть оправдание есть — что она может сделать, если она физически слабее, когда к ней грубую физическую силу применяют? Она тут фактически невиновна, просто жертва обстоятельств — а я? У меня какие оправдания!? Ко мне что, грубую физическую силу применяли? Запугивали? Ну, сказали, что на работу позвонят — тоже мне, «запугивание»!.. Не говоря уже о том, что и это наверняка блеф был! — Подгорнов застонал от стыда.
Как могло оказаться, что меня за какие-то полчаса заставили фактически пытать человека? Причем без всяких там особых усилий. Просто обставили всё так, что я не смог отказаться. Не нашел в себе сил! — Подгорнов опять застонал и уткнулся лицом в подушку. Лицо горело.
Расписка; жесткий, не допускающий возражений тон; нарочитая рутинность и обыденность происходящего… Просто делай, что требуется, что тебе говорят, чего от тебя все ждут; выполняй команды — и всё будет нормально! Все тобой будут довольны. Никаких проблем у тебя не возникнет, и через час будешь дома чай пить.
Всё! Больше ничего и не потребовалось!
Подгорнов сжал зубами подушку. Если бы можно было провалиться сквозь землю, он бы, несомненно, это сделал.
Чтобы поломать сценарий, нужно было пойти против всех, стать не как все! проявить независимость и твердость! — а у меня-то этих качеств как раз и не оказалось, — с горечью подумал он. — Да и откуда им было у меня взяться? Если я всю жизнь был именно «как все»!
В школе, на работе, дома… «Будь как все! Не высовывайся! Не выделяйся! Так удобнее. Не будь белой вороной! Их заклевывают. Будь обычной, серой».
Вот я и был!.. Плыл себе по течению… И приплыл… — Подгорнов опять тяжело вздохнул и сел на кровати. — Это же ужасно!! Я же позавчера только про фашизм читал! «Как это могло быть?»! Вот так и могло. Придет завтра к власти новый Гитлер и пошлет наш отдел дебет-кредит в гестапо подсчитывать. Или, там, в концлагерь…
И пойдем! Пойдем, как миленькие! А куда мы денемся? Какая нам разница, что подсчитывать? Это же просто цифры. Тоже будем докладные начальнику слать.
«Штукатурка, мол, на потолке в одном из кабинетов постоянно облетает! Потолок слишком часто белить приходится».
С опер. отделом будем ругаться…
Подгорнов встал и бездумно прошелся по комнате.
Господи боже! Мы вообще люди? Неужели мы все такие? Неужели с каждым из нас всё, что угодно, можно сделать?! Каждый тумблер до ста с легкостью повернет? Может это только я один такой? Монстр.
В понедельник, выбрав момент, когда в курилке никого не было, Подгорнов осторожно поинтересовался у стоящего рядом и знавшего обычно все местные сплетни Гатаева.
— Слышь, Виталь, а ты про такой Институт социальных исследований случайно ничего не знаешь! Что это за контора?
— Говорят, спонсоры наши какие-то… — после длинной паузы каким-то странным голосом ответил Гатаев. — Или что-то вроде того. А почему ты спрашиваешь?
— Да я… Так ты что, тоже туда ездил!? — неожиданно озарило вдруг Подгорнова. — Да!?
— Нет, — после новой бесконечной паузы еле слышно пробормотал Гатаев и отвел глаза. — Нет.
__________
И сказал задумчиво Сын Люцифера:
— Мне кажется, что тот человек стал теперь лучше. Он прошел вакцинацию. Против морального насилия. И, возможно, выработал к нему иммунитет. В следующий раз он так просто не уступит.
И ответил, расхохотавшись, Люцифер Своему Сыну:
— Ну, что ж! Браво! Ты делаешь успехи.
День 34-й
ЛЮБОВЬ
И настал тридцать четвертый день.
И сказал Люцифер:
— Всё имеет свою темную сторону. Даже любовь. Даже самая чистая и светлая. Свет всегда отбрасывает тень.
— Мне нужно с вами поехать. Я хочу с врачом поговорить. Кто будет вскрытие делать.
— Ладно, поехали, — санитар равнодушно пожал плечами, сунул деньги в карман и кивнул напарнику. — Взяли!
Часа через три Здарский уже возвращался домой. Чувствовал он себя как выжатый лимон. Сидя в полупустом вагоне метро, прикрыв глаза, вспоминал он подробности последней недели. Весь этот, внезапно обрушившийся на них с Томой, непрекращающийся кошмар и ужас.