Вообще все воспоминания были чрезвычайно отчётливыми и яркими. Как будто всё это действительно с ним самим происходило. С Петром Ивановичем Циркиным, мелким банковским клерком, 35-и лет от роду. А вовсе не с центурионом Октавиана. Или нет!.. Как будто бы он, Петр Иванович Циркин и стал на время этим самым центурионом. Слился с ним! Мыслил как он… действовал как он… Или даже нет! Всё равно не то!.. Не слился, а… — Циркин открыл глаза и в затруднении пощёлкал пальцами. — Точнее, не до конца слился. Вроде бы и слился, и в то же время сам собой остаёшься. Какой-то частью своего сознания всё словно со стороны наблюдаешь… Виртуальная реальность, короче!! Сам чёрт тут ногу сломит! Не разберёт. Где кончается игра и начинается явь. И наоборот.
И как у них только это получается??!! Уму непостижимо. Ну и игра!.. Почище любого наркотика. Надо будет обязательно купить, когда в свободную продажу поступит, — Циркин запрокинул голову и мечтательно уставился в потолок. — Когда он сказал, это будет?.. Промышленный выпуск наладят?.. Примерно через полгода?.. Вот, не прозевать, главное!.. Да за такую игру можно любые деньги отдать! Живи себе в этом волшебном мире…
Но это… конечно!.. Пиздец! Неужели и правда такие люди есть?
(Были!.. — поспешил успокоить он себя. — Были!..)
Эти голая решимость; абсолютное отсутствие каких бы то ни было сомнений, колебаний; твёрдость; полное спокойствие, невозмутимость!.. уверенность в себе и собственной правоте!.. И всё это перед лицом опасности, перед лицом смерти! Даже не просто смерти!! Казни. Мучительной, жестокой… Невероятно!!
В ушах Циркина снова словно наяву зазвучал властный, тягучий, ленивый голос Антония, его полупрезрительный вопрос: "Ну и как же мне надлежит с тобой поступить, Мевий?" И свой холодный, равнодушный ответ: "Прикажи убить меня, потому что ни благом спасения, ни смертной казнью невозможно добиться, чтобы я перестал быть воином Цезаря и стал твоим". Совершенно немыслимый какой-то ответ!.. Нечеловеческий!
Хотя нет!.. — пришло вдруг в голову Циркину, и он криво усмехнулся. — Именно что человеческий! Единственный достойный человека ответ. Это любой другой был бы Не человеческий. УЖЕ не человеческий. Любой другой означал бы, что нет больше такого человека: центурион Октавиана Г.Мевий. Есть трус Г.Мевий.
Циркин зажмурился. Ему стало отчего-то не по себе. Словно дохнуло в лицо ледяным дыханием Вечности. Вечных истин и вечных чувств. И Предательство, озираясь трусливо, прячет на груди отравленный кинжал. И Верность, усмехаясь, смотрит тебе в глаза… "И вина есть вина, и цена есть цена! И всегда хорошо, если честь спасена…"
"Прикажи убить меня…" Фактически, Мевия просто спросили: "Кто ты?" И он так же просто ответил: "Человек". Только другими словами. И на другом языке. На общечеловеческом. На языке Вечности. На языке Чести. "Прикажи убить меня…" В той ситуации и в ту эпоху слово "человек" прозвучало по-латыни именно так.
— Ну, что, Циркин! — Циркин вздрогнул и открыл глаза.
Перед ним стоял зам начальника отдела Фонкич Валерий Матвеевич собственной персоной, молоденький ещё совсем мальчишка, только что после института. Или даже после школы. Ну, в общем, лет двадцати, не больше. Чей-то там сынок, по слухам. Мразь редкостная! В отделе его все побаивались. Циркин и сам тоже… опасался. Ну его на фиг! Лучше подальше от него держаться. Да и вообще… Не связываться. На всякий пожарный. Так оно вернее будет.
— Ну что, Циркин? — издевательски повторил двадцатилетний Валерий Матвеевич, злорадно ухмыляясь. — Опять на работе спим? И в кабинете опять накурено. Ну, и что мне с тобой делать?
Это "тыканье", хамский тон!.. Этого зелёного юнца!!
Циркин уже открыл было рот, чтобы ответить, но в последний момент осёкся. Благоразумие привычно взяло верх.
Ну его на фиг! — малодушно мелькнуло, как всегда, у него в голове. — Лучше не связываться.
— Извините, Валерий Матвеевич! — заискивающе-льстивым тоном пробормотал он, жалко улыбаясь. — Виноват. Больше не повторится.
Фонкич ещё немного полюбовался его смятением, страхом; потом повернулся и, ничего не говоря, вышел.
Циркин сидел весь пунцовый. Руки его дрожали, в ушах противно звенело. Ему было мучительно стыдно. За себя, за этого мальчишку… За жизнь всю эту распреподлую!!
Неужели я такое ничтожество?!.. — беспорядочно думал он, бесцельно перебирая на столе какие-то бумаги. — О которое можно ноги вытирать… Эх… если бы не семья!.. Не дети!.. Если бы!!.. Если бы!..