— Извините, Зиновий Александрович! — испуганно залебезил официант. — Кончилось. Завоза пока не было. Попробуйте это. Это тоже очень хорошее.
— Не буду я ничего "пробовать"! — Керит величественно выпрямился. — И что у вас за икра опять?! Я же просил белужью. Счёт мне! Ноги моей больше здесь не будет!
Керит ещё раз перечитал Акт. "Продукты, не подлежащие выдаче в камеру…" "Оливки"… "маслины"… "устрицы в масле"… Э-хе-хе!..
Чёрт, кофе как хочется! Настоящего. Надоел уже этот растворимый до чёртиков! И желудок от него болит. Н-да… И гречки бы… С рисом…
Он придвинул к себе чистый лист, покусал ручку и потом решительно принялся писать.
" Начальнику спецСИЗО ИЗ…
от Керит А. В.
камера 520
Заявление
Прошу выдать мне из продуктовой посылки хотя бы каши (пшено, рис и гречка) и кофе.
Бог уж с ними, с устрицами!
Число. Подпись. "
А, ну да! Я же завтра к адвокату пойду. Могут без меня принести, — вспомнил он и сделал приписку.
"P.S. Или любому из сокамерников".
Подумал немного и добавил.
"P.P.S. Хотя бы кофе!!
(Плевать на эти каши!)"
Встал из-за стола и положил заявление в специально вырезанный из картонной коробки из-под мюсли ящичек.
Резолюция начальника СИЗО: "Отказать".
__________
И сказал задумчиво Сын Люцифера:
— Мне кажется, человек может быть счастлив в любых условиях.
И ответил, снова усмехнувшись, Люцифер Своему Сыну:
— Да. И несчастлив тоже.
День 107-й
СОВЕСТЬ
И настал сто седьмой день.
И спросил у Люцифера Его Сын:
— Стыд, совесть, сомнения… Зачем человеку всё это? Разве без них ему не жилось бы проще?
И ответил Люцифер Своему Сыну:
— Проще всего жилось Адаму и Еве в Раю до грехопадения. Стыд — первое чувство, которое они испытали, став людьми.
"Он [Адам] сказал: голос Твой я услышал в раю, и убоялся, потому что я наг, и скрылся". Бытие 3:10.
Ёб твою мать! Ёб твою мать! Ёб твою мать! — механически раздвигая губы в приветственной улыбке, как заведённый, всё твердил и твердил про себя Шарай и никак не мог остановиться. Он был буквально на грани нервного срыва.
Нет, ну это уже вообще!.. Ну, сколько же можно?!.. Ну, совесть есть?.. — беспорядочно восклицал он про себя. — Вчера же только муромцы уехали!.. Целую неделю здесь торчали. А сегодня уже украинцы на их место!.. Тут как тут. Ну, прямо тут! как! тут! Вторая, блядь, смена. Пост сдал — пост принял. Как по договору. Нет, ну так невозможно просто дальше! Надо что-то делать…
А что с ними сделаешь? Родственники… — Шарай безнадёжно вздохнул. Злость прошла, уступив место какой-то серой, беспросветной тоске. Он уже смирился с приездом новых гостей.
Они же не виноваты, эти украинцы, что муромцы до них были… Они и знать про них ничего не знают, — Шарай принялся привычно оправдываться сам перед собой за эту свою собственную мягкотелость и бесхарактерность. Он чувствовал в глубине души, что ведёт себя в чём-то неправильно. Но только не мог никак понять, в чём именно. А главное, что в этой ситуации делать?!.. Делать-то что?! — Это же родственники! Родня. Как же иначе? Не могу же я их выгнать!? Не пустить?! Раз уж они приехали… — он опять вздохнул. –
Да и в навязчивости излишней их, с другой стороны, формально тоже не упрекнёшь, — продолжал рассуждать Шарай. Ему становилось всё тоскливее и тоскливее. Тоска заползала в душу, как туман. –
Они же независимо друг от друга приезжают. Получается, что каждый конкретно не так уж и часто ездит… Да редко даже! Эти, так вообще первый раз, кажется… — он повнимательнее взглянул на напряжённо-неуверенно переминающихся с ноги на ногу типично провинциально-деревенского вида молодых мужчин и женщин. –