Но с чем он придет к немцам? Если с голыми руками, то не быть ему князем по возвращении в родной хотон. Обоз с боеприпасами? Нет, лучшим даром был бы сам Мерген. У него теперь есть награда. А в кармане, вместе с фото Кермен и сына, он хранит газету, в которой напечатана большая статья с его портретом. Если Мерген попадет к немцам с этой статьей, его там очень высоко оценят. И тогда Бадма получит то, о чем мечтает. Только ведь сам этот упрямец живым не сдастся. В этом Бадма уверен. Но что можно сделать, чтобы все удалось? И вдруг мелькнула мысль, от которой Бадма весь вздрогнул, как в ознобе: шарахнуть к дверям гранату, чтобы завалило вход в землянку… Страшно стало Бадме от этой мысли. У него даже ноги, казалось, онемели. Но испугался он не за судьбу тех, кто после взрыва гранаты окажется в мышеловке. Нет, это был страх перед неудачей и разоблачением.
Автоматная стрельба быстрой волной подкатывалась по лесу прямо к землянке. Эта огненная волна может смыть его, Бадму, как щепку, со всеми его планами и замыслами. Что же делать?
А может, просто спрятаться? Мерген и его друзья спят как убитые. За толстыми глухими стенами землянки они ничего сейчас не слышат. Никакая стрельба их не разбудит, к ней они привыкли, как лошадь к оводам.
Неподалеку в березняке мелькнула фигура автоматчика в зеленом мундире. Второго. Третьего. Послышался выкрик немецкой команды. Бадма воспрянул – приближались те, о ком он так давно мечтал, как о вершителях его судьбы. Механически, внутренне давно подготовленным движением он выхватил из-за пазухи белую тряпицу и, подбежав к большому дереву, повесил ее на сук. Для верности он проткнул на двух концах по дырке и натянул на острие сучка, словно специально для того кем-то надломленного. Но сам все же укрылся за стволом толстого дуба.
Таким, стоящим под белым флагом, его и увидел выскочивший из землянки Мерген, когда неподалеку разорвалась немецкая граната.
– Часовой! Бадма! – закричал на весь лес Мерген и выругался по-калмыцки. – Ко мне!
Бадма не ответил и только зашел за дуб, подставляя себя под пули наступающих фашистов. Но теперь он уже не думал о шальных пулях. Самым страшным врагом его с этой минуты был Мерген. Этот не промахнется, убьет как волка, как фашиста, не посчитается с тем, что они оба калмыки.
А Мерген именно потому и не выстрелил, что Бадма, ставший на путь предательства, был калмыком. Он не мог так просто убить изменника. Его нужно было вернуть назад и судить по закону, чтобы Бадма перед смертью понес еще и тяжелое моральное наказание. Однако момент был упущен. И новый окрик не только не вернул Бадму, а надоумил его упасть на землю и по кустам уползти прочь.
На крик Мергена выскочили все, кто был в землянке, и, разбежавшись, заняли оборону. Возле землянки закипел жестокий бой.
А Бадма тем временем полз дальше. Но теперь он чувствовал себя ничтожным и беспомощным: у него не было ничего того, c. чем он хотел сдаться в плен, даже белого флага, который болтался на сучке дуба. Немцы могут принять его за разведчика, ползущего в их зону, и пристрелить. Так оно и случилось бы, если бы Бадма вовремя не закричал единственное немецкое слово «плен», которое он вычитал в их листовке. Он крикнул это как раз в тот момент, когда на него, словно озверевший дикий кабан на ягненка, несся огромный красномордый фашист с автоматом в руках. Немец, конечно, слышал слово, которое Бадма выкрикивал теперь на весь лес, и все же со всего маху так ударил по плечу автоматом, что у Бадмы дух перехватило. С трудом превозмогая боль, он встал перед гитлеровцем на колени. И получил второй удар по спине. Немец тыкал ему в грудь автоматом и кричал по-русски:
– Вперьед! Показывай вперьед!
Бадма с готовностью вскочил и показал рукой в ту сторону, откуда Мерген вел огонь со своими друзьями Немец опять ударил Бадму автоматом и, рукой изображая ползущую змею, потребовал:
– Безопасный вперьед!
Бадма угодливо закивал и повел немца в чащобу, чтобы подойти к землянке с тыльной стороны. К ним присоединились еще несколько автоматчиков. И теперь Бадма даже почувствовал себя предводителем. Пробираясь по густому смешанному лесу, группа автоматчиков огибала место перестрелки, которая становилась все яростней и, казалось, уходила в обратную сторону, туда, откуда она и пришла, когда Бадма стоял на посту.