— Читать? — удивился пацан. — Да ты не то меня за ученого ритора принял? Я сын шлюхи из Субуры. Забыл? Я читать не обучен.
— Тут написано, что за него награда положена. Три солида.
— Да ну! — обрадовались мальчишки. — И как ее получить?
— Понятия не имею, — расстроил их Марк. — У него хозяин из Региума. А это страсть как далеко. Можем страже его отволочь, но они с нами пинками и затрещинами расплатятся. Я этих живоглотов знаю.
— Купцам его сдадим в полцены, — произнес вдруг Гунн. — Я видел такое в порту. Случалось, бродяги своих же продавали.
— Пояса снимайте, — сказал Марк, проверив пульс на шее раба. — Жив. Вяжем его. Ищем две палки, делаем волокушу. Тут до порта миля, как-нибудь допрем. Франк, беги домой. Предупреди мать и моих, что мы за воротами заночуем. Скажи им, что если все как надо пройдет, будет чем хрисаргир заплатить.
— Раков без меня не жрите, — шмыгнул носом мальчишка. — А то я знаю вас.
И он побежал, сверкая босыми пятками, черными от речной грязи. Свой пояс малыш не отдал. Марк его хорошо знал. Сын бывшей рабыни скорее удавится, чем станет похожим на раба. Дерьмово иметь гордость, когда тебя вот-вот продадут в прачечную. Марк вздохнул. Он безумно хотел помочь ему, да только пока еще не знал как.
1 Образ богини Исиды с младенцем Гором стал образцом для последующего культа Богородицы, и был полностью поглощен им впоследствии. В описываемое время Дева Мария почиталась, как одна из святых. Основной спор развернулся вокруг того, можно ли называть Марию Theotokos («Богородица»). Константинопольский патриарх Несторий и его сторонники возражали против этого титула, предлагая вместо него Christotokos («Христородица»). Они считали, что Мария родила человека Иисуса, в которого вселился Бог, и называть её Матерью Бога — значит принижать божественную природу Христа. Эфесский собор в 431 году осудил несторианство и догматически утвердил, что Иисус Христос является истинным Богом с момента зачатия, а Дева Мария, родившая Его, по праву именуется Theotokos, то есть Богородицей. Это решение стало поворотным моментом, который официально возвел Марию на принципиально новую, более высокую ступень в церковной иерархии, и дал мощный импульс развитию ее культа.
2 Два моста — место между мостами Эмилия и Проба, недалеко от острова Тиберина. Считалось лучшим местом для рыбалки, потому что именно туда выходил сток Клоаки.
3 Лупанарий — бордель в Риме. Lupa, волчица, — прозвище всех проституток.
Глава 5
Ночь ребята просидели в кустах, пугаясь каждого шороха. Мимо то и дело проходили разбойные ватаги. Ночью наступает их время, да и Эмпорион, речной порт на Тибре, совсем рядом. Он, конечно, всего лишь тень великого прошлого, но зерна и товара в нем еще много. Нет для варнаков места желанней, чем это. Раб уже очнулся, и Марку пришлось запихнуть ему в рот тряпку, чтобы не заорал. Беглец только бешено вращал глазами, пытаясь разорвать путы, но через пару часов смирился и даже вроде бы задремал.
— Не спит, скотина, — толкнул Марка Прим. — Смотри, пытается веревки растянуть.
— Правда, — кивнул Марк и приставил нож к острому кадыку бродяги. — Слушай внимательно, падаль. Мы тебя не трогали, ты сам нарвался. Будешь буянить, я тебе кровь пущу и в реку брошу. Там тебя угри и раки сожрут.
Раб ожег его взглядом и отвернулся. От этого взгляда у парня мурашки по спине пробежали. Марк эту породу знал. Битый жизнью душегуб, который и ребенка зарежет, если понадобится. Хуже нет участи, чем шайке беглых рабов в руки попасть, а особенно молодой бабе. Даже связанный, этот раб опасен. От матерого убийцы такой ненавистью тянуло, что Марка пробрало до костей.
— Давай по очереди спать, — предложил он мальчишкам. — Если кого в дрему клонить начнет, пусть следующего будит.
— Я тогда первый, — вызвался Гунн. — У меня до того поджилки трясутся, что нипочем не засну.
— А я вот засну, — сказал Прим и растянулся на земле, сунув под щеку кулак. — У меня ничего не трясется.
— На, — Марк отдал нож Гунну. — Если что, ори в голос.
Марк проснулся на рассвете, словно его толкнул кто-то. Гунн бессовестно дрыхнул, свернувшись калачиком, и его братья спали тоже. Пойманный раб уже освободил одну руку и теперь пытался развязать вторую. Видно, скрип веревок парня и разбудил. Марк упал на раба сверху и заорал.
— Просыпайтесь, олухи! Убежит сейчас!
Кое-как они снова связали беглеца, и теперь он рычал, как зверь, извивался и пытался что-то сказать. Да только тряпка во рту не давала ему этого сделать. Ее крепко затянули набедренной повязкой.