— Назад! — занервничал Марк, понимая, что вот-вот начнется.
Для беспокойства у него есть все основания. Слишком много в толпе подозрительных бродяг, совершенно непохожих на добросовестных граждан, вписанных в реестр. Кое у кого зажившие мозоли на запястьях и шеях. Они радостно скалятся, сжимая в кулаке камни и острые колья. Этим терять нечего.
— Босяки с окраин беспорядки устроят, а нам страдать, — Прим тоже понял все сразу.
— Проклятье! — выдохнул Марк, увидев, как оборванец в драной тунике размахнулся и бросил камень в сторону солдат.
Булыжник с глухим стуком ударился о щит, и это как будто прорвало плотину. В сторону воинов градом полетели камни, а в руках многих появились палки, короткие дубинки, колья и ножи, спрятанные до этих пор под одеждой.
— Ходу! — заорал Прим и поволок Марка в сторону, противоположную надвигающемуся пехотному строю.
Парни увидели, как блеснули наконечники копий, опущенных книзу. Солдаты подперли друг друга щитами и сделали шаг вперед. Люди хотели было побежать, но бежать здесь некуда. Они увязли в тесноте улицы. Огромная толпа зарычала и ударилась о солдатский строй, отбросив воинов на несколько шагов. Заорали раненые, повисли на копьях первые тела убитых, а огромный многоголовый зверь взревел и бросился в атаку. Застучали по шлемам камни, а мозолистые руки горожан начали хватать копья.
— Лезь на крышу! — орали в толпе.
— Черепицей забьем!
— А-а-а!
Это завыл молоденький воин, в глаз которому попал острый кол. Он схватился за лицо и опустил щит. Тут же в прореху строя влетел воющий крепыш, изо рта которого брызгала слюна. Его не достать копьем, слишком тесно, и на помощь ему полезли другие, едва не разорвав строй.
— В сторону пробирайся! — орал Марк, вцепившись в руку Прима.
Толпа неудержимо несла их на солдатские копья. Крепыша воины прирезали, а остальных выдавили наружу, кое-как сомкнув щиты.
— Держать! — ревел центурион. — Строй держать, олухи!
Он достал спату и развалил плечо ближнего к нему оборванца с колом. Толпа понемногу теряла напор. Все больше и больше людей бросали свое немудреное оружие и поднимали руки. Передние ряды качнулись назад, и общий ужас опрокинул людскую массу. Разъяренные еще недавно горожане потекли подальше от солдатских копий, сбивая с ног слабых и топча тех, кто упал. Раздались вопли и страшный, пробирающий до дрожи хруст костей.
— А-а-а!
— Спасите!
— Всеми богами-и-и…
Марка и Прима протащило по телу какого-то бедолаги, закрывавшего голову руками. Он только орал, но встать не мог. Едва лишь поднимался, как по его спине и плечам снова шли люди. Парней неудержимой людской волной несло прямо к форуму Августа. Марк услышал знакомый голос. Гифию, старуху-соседку сбили с ног и топтали почем зря. Она выла от боли, но подняться не уже не имела сил. Марк попробовал пробиться к ней, почти дотянулся до ее руки, но толпа вновь закружила его в своем водовороте.
— К стене! — рявкнул Марк и втиснулся в какую-то нишу, где стояла статуя императора.
Он притянул Прима и крепко прижал его к себе. Марк сжал руки сильнее, чтобы не так дрожали. Он чувствовал, как колотится сердце мальчишки за острыми, выпирающими ребрами. Хриплое дыхание вырывалось изо рта, а ноги едва держали. Липкий, лишающий сил страх сковал сына пекаря. Толпа схлынула, а шедшие мимо солдаты подозрительно уставились на двух ребят. Один даже руку занес, чтобы ударить.
— Не трогай нас, славный воин! — заголосил Марк. — Дай тебе Бог здоровья и денег побольше! Бей бунтовщиков! Мы честные люди! За хлебом пришли!
— Денег побольше? — оскалил воин щербатый рот. — Хорошо бы. Бегите отсюда, щенки! Кого поймаем, под палки определим. Кого с оружием возьмем, в рудники отправим.
— Н-нет у нас оружия, — поднял руки Марк, с ужасом глядя на обагренное кровью копье. — Мастера мы, пекари. Откуда?
— Проваливайте! — рыкнул воин, и ребята припустили бегом, перепрыгивая через тела раненых и убитых. Старуха Гифия так и осталась лежать на камнях площади, глядя в небо стекленеющими глазами. Прим подбежал к ней и вырвал тессеру из холодеющих пальцев.
На следующий день хлеб вздорожал. То, что стоило пять нуммиев, стало стоить десять. За фунт дрянного плебейского хлеба просили теперь столько же, сколько раньше за «второй», испеченный из честной африканской пшеницы, без ячменя, отрубей и мышиного дерьма. Хороший хлеб печь почти перестали. Марк понемногу вычеркивал из списка счастливчиков, получавших в их лавке оплаченное. Они гордо несли покупку домой, не обращая внимания на ненавидящие взгляды соседей. Впрочем, опасность исходила не только от них.