— Старший! — к лавке безбоязненно подбежал Гунн. Им здесь теперь уши не драли. Пекарь Тит скрепя сердце, признал их.
— Значит, так, — Марк втащил его в лавку. — Никогда не ори на улице. Приходи незаметно, говори тихо. Старшим называешь меня только при своих. Понял?
— Понял, — шмыгнул носом Гунн. — Скажу братьям. Орфей пекарней интересуется. Ребята из горелого дома говорят.
— Орфей? — напрягся Марк. — Беглый раб? У которого шайка?
— Он, — кивнул Гунн.
— Братьев приведи, — нахмурился Марк.
Он слышал об этом человеке. Гекторами, Персеями и Ахиллами обычно звали рабов. Ни одного Гая Марк среди них не встречал. То, что вожака шайки назвали благородным именем, не значило ничего. Орфей по праву считался отъявленной сволочью, просто раньше такие ничтожества, как Марк и его отец, были ему неинтересны. А вот теперь все изменилось. Их склад забит зерном по крышу, и нет в голодающем городе добычи более желанной.
— Старший?
Прим, Секунд, Терций и Квартус зашли в пекарню и уставились на Марка преданным взглядом. Марк молча выдал каждому по два фунтовых хлеба и еще два сверху, для матери.
— Жалование за сегодня, — сказал Марк, и мальчишки гордо выпятили грудь. — Гунн плохую весть принес. Вроде бы сам Орфей нашей пекарней интересуется. Найдите тех, кто с ним. Узнайте все, что сможете. Но не задавайте вопросов, просто слушайте. Если поймут, что вы делаете, зарежут.
— А как же тогда узнать? — непонимающе посмотрел Прим.
— Разговаривайте с людьми, — пояснил Марк. — У них есть дети, жены и родители. Жалуйтесь, просите хлеба. Возможно, кто-то из шайки пообещал своим детям, что завтра они сытно поедят. Пусть мать идет на улицу, поболтает с другими… женщинами. Эти… женщины много знают. Их никто не стесняется. Встреча здесь, на закате. А теперь зовите сюда всех, кто заранее оплатил хлеб. Скажите, что пекарь их кличет. Если будут упрямиться, скажите, что иначе хлеба не получат. Я им верну деньги.
Соседи собрались быстро. Крепкие мужики, не раз бывавшие в переделках, хмуро молчали. Не все были дома, но двадцать пар глаз уставились на Марка с немалой опаской и неприязнью. Они пока не понимали, что происходит.
— Слухи пошли, почтенные, — сказал им Марк, за спиной которого молча стоял Тит. — Разбойный люд заинтересовался пекарней. Ждем гостей. Если зерно украдут, мы с отцом просто отдадим вам деньги. Что будем делать?
— Во им! — вперед вышел Никита, показав известный жест в полруки. — Я за свой хлеб любого зарежу.
— Дело как бы не наше, — подергал себя за бороду Зенон, кладовщик из порта, — но дешевого хлеба лишаться неохота. День-другой, и еще вдвое подорожает.
Зенон могуч, как Геркулес. Он трудится кладовщиком в речном порту, перетаскивая на спине несметное количество груза. Он заплатил меньше всех, но как ударной силе ему цены нет. Необыкновенно здоровый мужик.
— Тогда ночуем в пекарне, — сказал Марк. — Никита, Зенон, Петр. Вы первые. Остальные спят вполглаза и выходят, когда начнется драка. Кто не придет, хлеба не получит. Без обид, соседи!
— Да уж какие тут обиды, — хмыкнули мужики. — Нам тоже без хлеба оставаться неохота. Придем мы.
Соседи разошлись, а Марк присел на табурет в лавке, утирая пот. Тит присел рядом, впившись в него испытующим взглядом.
— Да как ты это сделал? Ты же сопляк еще. Почему они слушали тебя?
— Потому что я правильные вещи говорил, отец, — вымученно улыбнулся Марк. Он и впрямь до последнего не верил, что получится.
— На все-то у тебя ответ есть, — пробурчал Тит. — Умный очень стал. И когда только успел! Великие боги, дайте сил! Собственного сына не узнаю. Здравствуй, Зоя!
Соседка стояла в дверях, одетая без обычного вызова. Она не накрашена, на ней нет ярких дурацких бус, множества дешевых браслетов и цветастого платка. И одежда ее скромна. Не короткая туника, обнажающая голени, а длинное платье, как у приличной женщины.
— Здравствуй, Тит, — сказала Зоя. — И ты, Марк, здравствуй. Одной из моих подружек предложили переспать сегодня, и за это пообещали завтра дать зерна. Ночью к вам придут.
1 Рим на пике, в начале III века, имел около 1 млн. человек населения. В нем числилось чуть менее 1800 домусов, индивидуальных домов, и более 43000 многоэтажных инсул. Абсолютное их большинство было построено из рук вон плохо. Они регулярно горели из-за отопления жаровнями и просто рушились вместе со спящими людьми. К 418 году население Италии сократилось как минимум вдвое. По реалистичным оценкам в Риме описываемого периода жило порядка 300 тыс. человек, но некоторые исследователи дают цифру до 400–500 тыс. В Субуре могло проживать около 25 тысяч.