2 В это время в Риме было семь дьяконов-регионариев (по два городских района на каждого). Они подчинялись лично епископу Рима и ведали всеми финансовыми потоками. Дьяконы-регионарии находились в острой конфронтации с пресвитерами — настоятелями церквей. Наследование хлебных тессер в описываемое время было обычным делом. Церковь стала крупнейшим получателем хлеба, усиливая этим свою власть. Позже регионарии образовали коллегию кардиналов. Diaconi ecclesiae — дьяконы церкви, служители на ступень ниже пресвитера.
3 В 418 году должность городского префекта Рима последовательно занимали два человека: сначала Руфий Антоний Агрипний Волузиан, занимавший пост в 417–418 годах, а с 24 декабря 418 года — Аврелий Аниций Симмах, остававшийся префектом до начала 420 года.
Глава 8
— Хозяин! Хозяин! Шум на улице!
Солнце только окрасило небо розовым, когда Марка разбудил толчок в плечо. Парня толкал Спартак, по-стариковски страдавший бессонницей. Его потому сторожить и оставили. Дремавший Тит уже проснулся. Проснулись и остальные соседи, ночевавшие в пекарне. После слов Зои все решили ждать на улице, перегородив Субуранский спуск телегами, столами и лавками. Пекарня теперь оказалась прикрыта с двух сторон. Соседи сначала удивились предложению мальчишки, но потом его мысль признали разумной. Все же биться за грудой деревянного хлама куда безопасней, чем в тесной свалке. Там проще простого получить удар ножом от голодного бродяги.
— Ого! — удивился Марк, разглядывая знакомых с самого детства людей.
Немало у римлян оружия по домам скоплено. Все же сказывается неспокойная жизнь. Два старых меча, несколько копий, германские кинжалы в локоть длиной, и даже один шлем. У кого не было настоящего оружия, пришли с кухонными ножами, дубинками и заточенными кольями. Тит выдал сыну крышку от бочки. Она, если ухватиться за деревянную скобу, слегка похожа на щит, с которым воюют наемники-германцы. Все лучше, чем ничего.
Людская волна катилась с горы вниз, из совсем уж нищих кварталов Субуры сюда, где жил народ поприличней. Шелест босых ног и удивленный шепот сменились руганью и криками ярости. Налетчики хотели просто растащить склад с зерном. Биться за него насмерть они не рассчитывали.
Четверка Зоиных сыновей торчала в окне пятого этажа. У них особая задача. Они запоминали лица. Марк кивнул им, и они махнули в ответ. Все, даже маленький Франк, протиравший кулачком глазки.
Сюда пришло не меньше полусотни человек. Всю грязь Субуры выплеснуло в эту ночь. Налетчики, воры и убийцы стояли перед баррикадой, вытащив из-за пояса ножи и дубинки. Крепкий мужик лет тридцати вышел вперед из толпы. Он смуглый и горбоносый, и говорит на латыни нечисто, с гортанным восточным акцентом. У него шее золотой обруч, символ власти уличного вожака. Это Орфей.
— Отдайте зерно и живите. Мне до вас дела нет, — сказал он, сверля стоящих перед ним людей взглядом черных глаз.
Марк даже похолодел, когда этот взгляд упал на него. Глаза мертвые и равнодушные, словно два камня. Орфею человека зарезать, что высморкаться. У него после этого даже аппетит не испортится.
— А может, ну его, это зерно, — раздался позади несмелый голос.
— Да, пойдем по домам, люди. Жизнь дороже, — а это сказал здоровяк Зенон.
Вот те раз, подумал Марк. Над улицей повисла нехорошая тишина. Толпа дрогнула. Сначала один шаг назад, потом второй. Марк понял: стоит кому-то сейчас шмыгнуть в подъезд, и вся его «армия» попросту разбежится.
— Не получишь ты ничего! — Марк вышел вперед, когда молчание совсем уж затянулось. Он рубанул ладонью по сгибу локтя. — Во тебе, а не зерно!
Возчики, грузчики, плотники и прочие мастеровые заробели. Никто не захотел выйти против этого зверя. Одно дело, подраться, то привычно. Совсем другое — когда тот, кого боится вся Субура, запомнил твое лицо.
— Ты кто? — с тупым недоумением посмотрел на него бывший раб.
— Кто спрашивает? — в тон ему ответил Марк.
— Я Орфей, — усмехнулся разбойник. — Слышал обо мне, мальчик?
— Я Марк, — сказал пекарь. — Я про тебя слышал, раб, и мне на тебя насрать. Или нападай, или проваливай. Зерна не получишь.
— Ты будешь жрать собственные глаза, — спокойно ответил грабитель и поднял руку.
Толпа налетчиков пришла в движение, но первую кровь в этой битве пролил не доблестный муж. Отнюдь. Заспанная Евфимия высунулась в окно и завизжала: