Острое чувство опасности царапнуло сердце. Так всегда бывает, когда уличный мальчишка видит краем глаза шайку людоловов с веревками под туникой, упившегося солдата-варвара или бродячего проповедника. Последние — хуже всех. И, к несчастью, к Марку пристал именно такой.
— Покайся, грешник! — смуглый человек лет тридцати, с горящими глазами фанатика, вцепился в парня, словно капкан. — Покайся, или не попасть тебе в царствие божье!
— Я уже, — попытался оторвать его руку Марк. — Я в церкви в воскресенье был. Проваливай, бродяга.
— Это нечистые храмы! — горячо зашептал человек, коверкая латынь африканским выговором. — Там служат предатели! Traditores! Потомки тех, кто дрогнул и отступил от истинной веры во время гонений.
— Отвали, дурень! — заорал Марк. — Я тебе рожу разобью!
— Разбей, — счастливо улыбнулся бродяга и достал из-под грубого плаща короткую дубинку. — А лучше убей вовсе. Господь примет мученика и посадит одесную. Ему угодны страдания верующих в него. Иисус сказал Петру: вложи меч в ножны. Дубинкой убей!
— Циркумцеллион (4)? — простонал Марк. — Да откуда ты тут взялся? С карфагенского корабля, что ли? Давай просто разойдемся, а? Иди своей дорогой, добрый человек. Славь Христа и апостолов его!
— Ну уж нет, — глаза бродяги опасно блеснули. — Не хочешь меня убивать? Не хочешь даровать мне блаженство вечное? Ты, наверное, молишься, как Августин из Гиппона (5) заповедал? Так он исчадие ада, блудослов поганый! Я сам тебя убью!
Марк не стал слушать дальше и припустил по улице вверх, в сторону богатых районов Эсквилина. Там живет множество клириков, есть несколько дворов, где монахи вместе читают Священное писание. Он побежит туда.
Все же в молодости есть свои преимущества. Пока африканец угрюмо сопел за спиной, Марк трусил легкой рысцой. До христианской базилики четверть часа неспешным шагом. Паренек двигался быстро, но упрямец не отставал. Он помахивал отполированной во многих боях дубинкой и изрыгал ругательства на нечистых римлян, извративших истинное учение Христа. Отвязаться от него не было никакой возможности. Проклятые сектанты с оловянными глазами лили кровь, не жалеючи. Что свою, что чужую.
— Святые отцы! — заорал Марк, увидев группу смиренных старцев, шествующих к храму. — За мной скорбный умом гонится! Поносит святого нашего епископа и отца Августина из Гиппона! Требует, чтобы я его убил!
— Циркумцеллион? — оживились святые отцы, перехватывая поудобней посохи. — Иди, паренек, своей дорогой. Мы его встретим, как подобает смиренным служителям господа нашего.
— Уф-ф! — Марк присел на камень, чтобы отдышаться. — Да что творится в христианстве этом? Ничего понять не могу! Пресвитер на проповеди говорил, что людей убивать нельзя. Я это точно запомнил.
Африканец тем временем выбежал на вершину Эсквилина и, увидев ожидающих монахов с посохами, восторженно взвыл и бросился в атаку на крепкого старца, стоявшего впереди. Размахнулся от души и ударил дубинкой, пытаясь размозжить тому голову. Старец оказался не лыком шит. Он играючи отбил удар, а его сосед сунул посох между ног еретика и свалил его на землю. Старцы окружили сектанта, длинные палки с чавканьем заходили по извивающемуся от боли телу, но это продолжалось недолго. Среди монахов немало отставных солдат, ветеранов, уставших от войны. Закаленным в боях за веру служителям господа африканский фанатик был на один зуб. Они со всем нерастраченным пылом дарили ему блаженство, о котором тот мечтал.
— Пойду-ка я лучше на гулящих девок пялиться, — пробурчал Марк, который излишней жестокости не любил. — Денег у меня все равно нет. Посмотрю немного, и спать. Завтра опять до света вставать. Ненавижу пекарню! Ненавижу такую жизнь! Так и буду, как наш осел, до конца дней жернов вращать? Не хочу! Провались оно всё!
Марк пошел к дому и, уже поворачивая за угол, увидел человека, лежащего на дороге никчемной кучей тряпья. Люди равнодушно шли мимо. Здесь никому нет дела до какого-то бродяги.
1 Модий — римская мера объема — 8.7 литра. Примерно 6.5 кг зерна.
2 Либра — римский фунт. Равнялся 327 граммам.
3 Collegium pistorum — коллегия пекарей, профессиональный цех, гильдия, профсоюз. В это время коллегии мастеров не столько защищали их права, сколько принуждали нести обязанности с помощью круговой поруки. Членство в коллегии наследовалось и было обязательным для сыновей умершего. По сути мастера были такими же крепостными-колонами, лично свободными людьми, обязанными государству службой.