— Целый солид отдал! — безбожно врал медник, рисуясь перед гостями. — Целый солид на угощение вам потратил. Ничего для сына не жалко. Пусть все эту свадьбу запомнят.
Паренек — ровесник Марка, как две капли воды похожий на самого медника, стоял рядом с худенькой девчушкой лет четырнадцати. Она в длинном белом платье и в венке из цветов. Молодые поглядывают гордо. Все знают, как пройдет свадьба, так и семейная жизнь пройдет. Примета верная.
Люди, мигом занявшие разномастные табуреты, потянули жадные руки к хлебу, а те, кому места не полагалось, выстроились позади, наслаждаясь бесплатным зрелищем. Они очень надеялись, что им тоже что-то перепадет с богатого стола.
— Пошли, — сказал Марк, получив остаток оплаты. — Прим! Ваши сорок нуммиев. Заработали. Половину матери отдайте.
— Отдадим, старший, — серьезно кивнул мальчишка. — Мы с братьями решили, что она больше на свой промысел не пойдет. Теперь мы ее кормить будем.
В последнее время Север сам на себя был не похож. Он так и жил в пекарне, начиная свой день до света с чтения молитв и пения псалмов. Но только задумчив стал до того, что целыми днями Марк из него не мог слова выбить. Наконец, пекарь не выдержал и спросил.
— Да что с тобой происходит? На тебе лица нет! Пошли пройдемся.
— Я, Марк, опору в жизни потерял, — неохотно ответил Север, который послушно побрел рядом. — Я раньше просто жил. Для меня белое и черное было. Хорошее и плохое. Доброе и злое. А сейчас нет этого. Меня словно иву на ветру колышет. Пропала опора, и теперь я боюсь упасть.
— Мы опора твоя, — обнял его Марк. — Смотри, ты к нашей семье прилепился. Ешь с нами, живешь с нами, трудишься с нами. Разве есть другая опора, кроме близких?
— Все ты верно говоришь, — вздохнул Север, — только много лет вера была моей опорой. Я мечтал мученический венец принять. Хотел, чтобы убили меня во имя Христа. И даже сам убивал за это. А сейчас понял, что заблуждался я. Что толку от бессмысленной смерти? А вот оттого, что два десятка детишек читать и писать выучились, есть толк. Святые отцы учат плоть смирять молитвами, да только благостный честный труд смиряет ее куда быстрее. Это я тебе точно говорю. Я и то и другое испробовал.
— Так что не так? — не понял его Марк.
— Да все не так, — нахмурился Север. — Я раньше умереть хотел, а теперь понял, что это слишком просто. Недостойный это путь для спасения. Нужно еще больше страданий претерпеть. Потому я и работаю в пекарне твоей. Нет места хуже, кроме огня Геенны.
— Может, жениться тебе? — подмигнул ему Марк. — Мы тебе бабу посварливей найдем. Я слышал, у Евфимии сестра подрастает. Такие муки примешь, что пекарня раем покажется.
— Я столько не нагрешил, — Север даже перекрестился испуганно. — Избавь господь от такой напасти. Аспид в женском обличии эта Евфимия. У нее жало скорпионье вместо языка.
Они и не заметили, как прошли древние Сервиевы стены и дошли до самых Тибуртинских ворот. Поганое это место, где воняло еще гадостней, чем даже в Субуре. С одной стороны живут состоятельные владельцы городских усадеб, а с другой построены прачечные-фуллоники. После немыслимой тесноты Субуры почти деревенский пейзаж ударил по глазам Марка словно молот. Деревня внутри города! Чудно! Резкая вонь аммиака и серы ударила в ноздри, и Марк поморщился. Тут ведь тоже люди живут. И как они этим дышат?
Прилепившиеся к крепостным стенам одно- и двухэтажные дома образуют лабиринт узких улочек. А прямо у дороги висят и сушатся на ветру выстиранные одежды. Раб с палкой охраняет их от воров, а стайка ребятни хлопает в ладоши.
— Фуллон, спляши! Фуллон, спляши!
Танец фуллона — любимое развлечение уличных мальчишек. Они глумятся над рабом, который, по колено в моче, день и ночь топчет чужие одежды. Стоялая моча — это лучшее, что можно найти для стирки. Сначала ткани замачивают, а потом разминают ногами, чтобы как следует пропитались все волокна хитона или плаща.
— Не хочешь в фуллонике поработать? — усмехнулся Марк, показывая Северу на покрытые язвами ноги раба.
— Только если суровую епитимью на себя наложу, — серьезно ответил тот. — Пока я недостоин таких мук. Пекарни вполне достаточно.
— Пошли назад, — потащил его Марк за руку. — По-моему, хватит тебе. У меня одна просьба, дружище: держи рот на замке. Если попы узнают, что ты смирение молитвой и постом отрицаешь, они тебя со свету сживут.
— Да и пусть, — равнодушно ответил Север. — Все равно мне.
— Ну дура-ак, — выдохнул Марк. — Вот ведь свалился на мою голову.
— Это тоже испытание, — оскалился вдруг Север. Белые зубы резко выделялись на смуглом, почти черном лице африканца. — Только это испытание для тебя. А для меня — просветление.