— Иди, точно все, — сказал менсор, а писец схватил пару буханок и побежал вперед. Теперь им с отцом самое поганое предстоит.
Небольшая комнатка, где восседал господин куратор, казалась совсем крошечной. Причина тому проста: Афраний был чудовищно толст. Он едва мог сомкнуть руки на обширном брюхе, а маленькие глазки утопали в поросячьих щеках. Разожраться так в вечно голодном городе нелегко, но у Афрания как-то получалось. Впрочем, немудрено. Куратор обирал всех, до кого мог дотянуться своей загребущей лапой. Он и сейчас жевал спелый инжир, лениво забрасывая его в рот.
Марк завистливо вздохнул, оценив наряд толстяка. Господин куратор одет щегольски: в длинную, до щиколоток, белоснежную тунику из тонкой шерсти. Рукава украшены замысловатой золотой вышивкой. Брюхо стягивает черный кожаный ремень с серебряной пряжкой. На плечах — темно-синяя лацерна (3), заколотая массивной золотой фибулой. На подобных столбам ножищах — мягкие красные башмаки. На жирном пальце — золотое кольцо с геммой. Марк покосился на отца, на его сероватую тунику до колен, подпоясанную кожаным шнурком, и даже зубами скрипнул от злости. Они выглядят оборванцами на фоне этого писца.
— Сиятельный господин, — пекарь и его сын согнулись в униженном поклоне. — Мы ваши слуги. Просим милости сиятельного господина.
— Пекарь Тит, — глубоким басом пророкотал тот, обнюхивая принесенный хлеб и разламывая его на две части. — Пахнет гарью, пропечен плохо. И на вкус дрянь. Ты совсем разучился печь, негодяй? Да и легковат хлеб твой. Я сейчас не приму всю партию и наложу двойной штраф. Триста хлебов за свой счет привезешь.
— Не губите, господин, — взвыл пекарь. — Имейте милосердие! Я честный мастер! Нет за мной вины.
Марк, ненавидя себя, упал на колени и пополз к длинному одеянию, пахнущему аравийскими смолами. Он целовал край одежды, пока отец стенал, как наемная плакальщица на похоронах. Кровь прилила к лицу парня и молотками стучала в висках. Хотелось вскочить на ноги и бить, бить, бить кулаками по этой ненавистной роже.
— Ты знаешь правила, пекарь, — лениво процедил Афраний. — Ты должен сдать товар установленного качества и веса. Иначе быть тебе с битой шкурой и со штрафом в казну. Так было и при отцах наших. Не тебе порядок менять.
— Я большой хлеб из лучшей муки привезу доброму господину, — вымолвил все же Тит. Это была обычная цена за милость писца.
— Два хлеба, — высокомерно ответил Афраний. — Твой товар сегодня особенно плох, пекарь. Привезешь завтра к ужину. Проваливай.
— Но всегда был один, сиятельный господин, — робко произнес Тит, но его не удостоили ответа. Пятясь, они с сыном вышли из комнаты и прикрыли за собой дверь.
— Пошли зерно получать, — обреченно выдохнул Тит. — Беда, сын. Я не знаю, что будет, когда придут за налогом. Я не могу концы с концами свести. Будем от комнаты отказываться. В пекарне поживем.
— Рядом с ослом и рабом? — попробовал возмутиться Марк, но осекся. Могучие плечи отца опустились и задрожали. Пекарь смотрел в сторону, чтобы сын не видел его слез.
Хрисаргир (4) — налог, взимаемый раз в год. Его все платили. И пекари, и возчики, и даже проститутки. Он вроде бы небольшой, да только где одновременно всю сумму взять? И взимают его золотом и серебром. А кто тут в Субуре такую роскошь видел? Тут и бронзовые нуммии нечасто в руках держат.
— Придется к меняле идти, — мрачно сказал отец. — А он четвертую часть за размен возьмет, не меньше.
— В прошлый раз Крисп из харчевни осла продал, — вздохнула мама.
— Мы не можем осла продать, — недоуменно уставился на нее отец. — А где серебро взять, я и не представляю даже.
Марк вышел из комнаты, оставив отца с матерью обсуждать невеселые дела. Он уже взрослый, знает, каково это, когда сборщик налогов приходит. Вой на всю Субуру стоит. Лучше к живодеру в лапы попасть, чем к нему.
Марк закрыл за собой дверь и услышал:
— Привет, малыш!
Соседка Зоя перекрыла путь, выставив на обозрение обвисшие прелести. Потасканное лицо с сеточкой морщин, грудь много рожавшей женщины и фальшивая улыбка. Марк когда-то забавлялся с ней, но сегодня от одного вида Зои его бросало в дрожь. Бабе и тридцати нет, а она уже почти старуха. Слева двух зубов нет. Когда улыбается, это хорошо видно. Пьяный ухажер так заплатил ей за ласки.
— Чего не заходишь? — Зоя искательно заглядывала парню в глаза. — Принеси хлеба, и я тебя порадую. Или нашел кого?