— Нет у меня серебра. И пяти фунтов здесь тоже нет, — прикинул вес Прим. — Мне как, писца позвать? Давно не секли тебя, мясник?
— А ну, пошел вон, щенок, — налился кровью мясник. — У меня гири честные!
— Гири честные, — не стал спорить Прим, — да палец у тебя тяжеловат. Перевесь-ка еще раз, но держи руки при себе.
Мясник свирепо засопел, но спорить не стал. За обвес такой штраф наложат, что взвоешь. Поставил четыре гири по фунту, а потом помельче.
— Четыре и три четверти, — сказал он, пощелкав костяшками абака. — Двести девяносто нуммиев с тебя.
— Да с чего бы? — удивился Прим. — Фунт шестьдесят нуммиев, половина фунта — тридцать. Четверть — пятнадцать. Двести восемьдесят пять с меня. На, получи. Тут ровно. Что, мясник? Обсчитать решил? На пучок укропа денег не хватает?
Мясник поморгал глубоко утопленными глазками, но спорить не стал. Вокруг уже люди собираться начали. Они в голос смеялись над незадачливым торговцем, которого мальчишкой при всех выставили. Мясник принял гору меди и начал считать ее нарочито медленно, тщательно разглядывая каждую монету.
— Эту не возьму, — отодвинул он какой-то медяк. — Тертый очень.
— Да ты не то лик августа Константина не узнал? — ахнул Прим и заголосил. — Люди! Он святого императора поносит! Говорит, лик его тертый.
— Да заткнись ты уже! — зарычал мясник. — Откуда свалился на мою голову? Давай сюда монету и убирайся с глаз моих!
Он сгреб остальное, не глядя, а Прим, незаметно приклеив к ладони пять медяков, удовлетворенно махнул. Бывай, мол. Он повесил корзинку на руку и пошел через толпу, впитывая в себя ее запахи и звуки. Толпа в Риме всегда пахнет одинаково: дымом, чесноком и трудовым потом. Сиятельных патрициев на этом рынке не встретить, а потому и аравийских ароматов не встретить тоже. Тут простые люди, и мысли у них простые. Так и слышится вокруг:
— Скоро море закроется…
— А что слуги анноны говорят? Хватит зерна на зиму?
— Я слышал, хватит. В Остии много, и в Путеолах тоже.
— Хвала Юпитеру Капитолийскому. Не оставил детей своих.
— Даст Христос, дотянем до весны.
— Слышали, люди, учение отца Пелагия в Карфагене осудили?
— Аколита (1) Льва послали. На диво разумен, говорят. Не по годам.
— Ах! Святого отца Пелагия! Да как могли!
— Блудослов Пелагий твой. Правильно судили его.
Прим потолкался еще немного и вышел на улицу. Он приметил, какая лавка по счету у того мясника. Зашел сзади, полюбовался на дверь, через которую поставляют туши, и поморщился. Улица здесь уж очень людная. День и ночь толпится народ. Прим вздохнул и пошел к дому. Купленное им мясо покрошат мелко-мелко и положат в лепешки. Если к матушке Марцелле подлизаться, то она даст такую. И Прим, проглотив слюну, ускорил шаг.
Марк сидел в пекарне, читая вощеные таблички. Напротив него расположился откупщик Ремигий, с которым они сверяли каждое имя и каждую сумму. Откупщик пыхтел, гоняя туда-сюда костяшки абака, и только дивился, как быстро молодой пекарь считает в уме или покрывая табличку странными закорючками. Сколько раз проверял за ним Ремигий, пекарь неизменно оказывался прав. Уже и лихву срезал зеленщику, и долг пекарю-пьянице уменьшил…
— Тяжело с тобой дела вести, — манцепс промокнул обширную лысину. — Откуда ты взялся такой?
— Родился тут, — ответил Марк. — Вот смотри, почтенный. У нас с тобой всего три имени осталось. Они каждый месяц понемногу отдавать будут. Своими богами поклялись в том.
— Добро, — ответил откупщик и сложил дощечки, сухо щелкнув деревом оправы. — И вроде тяжелый ты человек, пекарь, неприятный очень, дерзкий не по годам. Но дела с тобой вести можно. Не виляешь, как шлюха задницей, слово держишь.
— А я не золотой солид, чтобы всем нравиться, — резко ответил Марк, и откупщик гулко захохотал, утирая слезы.
— Хорошо сказал, парень. Ох и язык у тебя!
— Лепешкой моей угостишься? — намекнул Марк, показав еще и на кувшин с вином.
— Можно, — одобрительно кивнул откупщик. — Наслышан я, как ты развернулся. Вкушшно как! — еле выговорил он, набив рот. — Мясо! Сыр! О-о-о!
— Рад, что тебе понравилось, почтенный, — кивал Марк улыбаясь. Он весьма доволен этим знакомством. Откупщик — государственный человек. Он куда выше простого мастера стоит.
— Теперь-то я понял, почему на тебя другие пекари жаловаться ходили, — сыто рыгнул откупщик, съев три куска и как следует запив их вином.
— Кто ходил? К кому? — сузил глаза Марк.
— Не знаю, — равнодушно ответил тот. — Злобятся на тебя. Говорят, чужих покупателей к себе переманиваешь, дела нечестно ведешь. Ты богатеешь, они беднеют.
— Так пусть работают лучше, — Марк сжал кулаки в бессилии. Он и сам знал, что нет здесь свободной конкуренции.