Свободного времени у Прима было не так уж много, но большую его часть он проводил на рынке Ливии и вокруг него. Слова Старшего про то, что месть — это блюдо, которое подают холодным, он отмел сразу. Юное сердце горело ненавистью. Слишком уж хорошо помнил он мать, лежащую в луже крови, с разбитым лицом и без зубов. Прижитый непонятно от кого мальчишка знал, куда обычно отправляются ублюдки, а потому мать свою почитал превыше святой Агнессы. Если бы не она, плавать ему в Тибре или, того хуже, вырасти рабом.
— Избавь бог от такой участи! — шептал он, старательно отводя взгляд от ненавистного отродья мясника. — Пойду я. Понятно мне все.
Если слова Марка он посчитал несправедливыми, то цитату из Священного Писания про «око за око, зуб за зуб» воспринял вполне серьезно. Учитель Север плохого не посоветует. Прим, вооруженный знанием математики, попытался рассчитать лихву, которую задолжал его матери мясник. У него, конечно, не вышло ничего, но в том, что за два зуба нужно выбить как минимум три, он был совершенно уверен. Четыре вроде как много, а как выбить больше двух зубов, но меньше трех, он так и не сообразил.
— Да, три в самый раз будет, — решил Прим, взял губку, пополоскал ее в проточной воде, вытер задницу и положил назад. Губку тут же схватил сосед.
Мальчишка поднялся и пошел домой. Раньше он бросился бы на обидчика с ножом. Пару раз он так уже делал, лишь чудом избежав крупных неприятностей. Но теперь в его курчавой башке под влиянием рассудительного Марка появился зачаток разума. И разум этот шептал Приму, что уважаемый мясник, член коллегии — не чета порезанному им когда-то оборванцу из Субуры. За мясника весь район перетряхнут. И тогда есть шанс, что его, Прима, отправят рубить камень, а мамка сильно плакать будет. Он не хотел, чтобы она снова плакала.
На следующий день Прим появился на рынке ближе к полудню. Отпросился в пекарне. Сказал, что Марк его по делу послал, а сам двинул к рынку Ливии. Он надел сумку через плечо, набросил плащ-пенулу с капюшоном, и уже ближе к рынку повязал на лоб цветастую повязку, а на шею повесил яркие бусы и здоровенный восточный амулет. Тот дома валялся, кто-то из материных клиентов по пьяному делу забыл. Пригодился вот. Лицо Прим слегка измазал, а глаза подвел краской. Кто узнает чумазого мальчишку-сирийца? Да их в Городе тысячи.
Прим встал в отдалении, лениво жуя лепешку, купленную тут же. Он ждал. В лавке трудились двое, отец и сын, и без присмотра они не оставляли ее никогда. Туши привозили рано утром, потом их пару часов разделывали, готовя к продаже. А после этого мясники покупали себе еду и по очереди посещали форику. Там они сидели какое-то время, слушая болтовню уважаемых людей, и снова шли работать. Идти туда шагов двести.
— Должен успеть, — прикинул Прим. — Если сегодня они поступят по-другому, приду завтра. Или послезавтра. Или через год. Плевать, когда.
Удобный момент наступил на третий день. Сын мясника вышел, а на улице в это время не было ни души. И тогда Прим сделал то, что уже проделывал в своих мыслях тысячи раз. Он подошел к задней двери лавки, вытащил из наплечной сумки кувшинчик топленого нутряного жира и разлил его прямо у порога. Жир тонким слоем растекся по базальтовым плитам мостовой, а Прим полюбовался на лужу и бестрепетно вошел в лавку.
Стук двери заставил мясника повернуться. Недоумение быстро сменилось злостью. Какой-то мальчишка-варвар тянул руку к мясу, приготовленному на продажу. К его лучшей свиной вырезке! Этого мясник вынести не смог и ринулся прямо к вору, вытянув в его сторону волосатую лапу.
— Стой, сволочь! Я тебе руки вырву! А ну, отошел от моей свинины!
Мальчишка пискнул испуганно и выскочил в дверь. Мясник зарычал. Сейчас! Вот-вот! До тонкой шейки осталось пару шагов. Он догонит стервеца в два прыжка и поколотит его от души. А потом страже сдаст. Так думал торговец, но вместо этого вдруг почувствовал, как ноги его куда-то едут, а сам он любуется на облака, приложившись при этом затылком. Из глаз посыпались искры, сознание на миг помутилось, но потом пришла внезапная боль. Рот наполнился кровью и осколками зубов.
Над ним склонилось грязное лицо мальчишки-варвара, укрытого капюшоном, закачался у самого носа грубый глиняный амулет, а потом послышался сдавленный голос.
— Проклятье, перестарался малость. Ну, да ничего…
Прим оставил дубинку на земле и, не обращая внимания на вопли прохожих, ринулся в боковой переулок. Пока никто ничего не понял, у него есть время. Он проскочил между двумя инсулами, сорвал повязку, бусы и амулет и забросил их на крышу пристройки. Оглянулся воровато и скрылся в мешанине сараев и мастерских. Через сотню шагов он выйдет на боковую улицу, а потом повторит путь через дворы и переулки. Уличный мальчишка знал их как свои пять пальцев.