— А кормить когда? — всхлипнула Марцелла. Она снова как будто на десять лет постарела. Осунулась, сгорбилась, да и морщины на лице стали резче.
— Когда в себя придет, — ответил лекарь. — Сначала похлебку мясную, потому кашу можно, поску, вино разбавленное.
— А мой брат жить будет, господин? — жадно спросила Лета.
— Это, девочка, одному господу известно, — развел лекарь руками. — Людям такое знать не дано. Твой брат молод и здоров. Я щупал его пульс. Он сильный и ровный. От света и резких звуков у него будет болеть голова. Ему нужен покой и тишина. Поите его, кормите понемногу и молите тех богов, в которых верите. Может, они помогут.
— А кости у моего сына целы?
Это произнес Тит, стоявший у двери. Он хмурил брови и кусал губы, что не сорваться на крик. Чтобы не показать слабость при жене, которая едва стоит, при дочерях, выплакавших все глаза.
— Руки и ноги целы, — уверенно кивнул Антоний. — Голова цела тоже. Сверлить кость не нужно. А вот ребра у него сломаны. Справа сзади точно. Слева — возможно. Не уверен. Ему нужно лежать. Даже по нужде не вставать, голова закружится. Обтирайте его, не давайте на одном месте лежать. Если моча или кал под тело попадет, загниет. Начнется лихорадка, сгорит в одночасье.
— Спасибо, господин лекарь, — Тит протянул две силиквы, но тот лишь отрицательно покачал головой.
— Не возьму. Я Марку обязан. Молюсь за его здоровье. Делайте, как говорю. А я завтра еще зайду.
— Я первая с ним сижу, — сказала Лета. — Идите в пекарню пока. Когда нужно будет под мыть, пусть мама сменит меня.
Девушка села рядом с братом и, как только дверь за родными закрылась, намочила тряпку и сунула в рот Марка. Он едва шевельнул кадыком, и вода скорее сама стекла по его языку, чем он ее выпил. Лета снова намочила тряпку, а потом снова и снова. Сунула палец в рот. Вроде не такой шершавый язык. Можно и обождать. Она проверила ворох тряпок, которые лекарь сунул Марку между ног.
— Мокрые! — ахнула она. — Обмыть надо. Не приведи господь, лихорадка схватит его!
Она управилась быстро и снова начала поить брата. Скрипнула дверь, и совсем рядом пахнуло ароматным дымом. Так пахнут хлебопеки.
— Отец? — спросила Лета, не поворачивая головы. — Ты не в пекарне разве?
— Это я, — раздался голос Севера. — Как услышал, сразу прибежал. Известно, кто это сделал?
— Нет, — Лета покачала головой. — Его Зоины за Тибром нашли. Кто-то избил и раздел.
— Я посижу с ним, — Север мягко коснулся ее плеча. — Помоги матери, девочка. Я знаю, как обращаться с такими. И напою, и оботру насухо.
— Хорошо, — кивнула Лета. — Посиди с ним пока. А потом приди в пекарню, сделай милость. Отцу нипочем весь хлеб не посадить. Сляжет со спиной. Он сегодня парней отпустил домой, на Марка понадеялся. Заказ небольшой совсем.
— Приду, — Север мотнул лохматой головой.
Лета ушла, поцеловав на прощание брата, а Север взял тряпицу и опустил ее в чашу с водой.
— Вот та-а-ак! — удовлетворенно произнес он, когда Марк высосал воду до капли. — Дружище, если ты меня слышишь, подай знак.
Марк едва тихонько простонал, а его ресницы затрепетали. Он слышит. Север радостно улыбнулся.
— Ты знаешь, кто это сделал? — он наклонился пониже.
Ресницы снова затрепетали, и на лице африканца радостная улыбка сменилась хищной. Он дал Марку пить.
— Мы накажем этих грешников, — удовлетворенно заявил Север. — Ибо сказал господь: мне отмщение и Аз воздам.
Длинный стон разнесся по комнате.
— Не нужно? — Север остолбенел. — Но почему? Ладно, очнешься, расскажешь. Я бы им сломал десяток-другой костей. Но решать тебе, дружище. Мудрость твоя велика не по годам.
Тит вышел на улицу с рассветом, как всегда. Вышел и пошатнулся, схватившись за сердце. Лавка его располагалась в арке на первом этаже. Ночью арка запиралась крепкими дверями. А днем они распахивались, открывая внутренность пекарни на всеобщее обозрение. Двери недавно покрасили, и они радовали Тита сочным разноцветьем. Пестро покрасили, так Марк захотел.
А теперь… Сердце пекаря словно ледяная рука сжала. Двери, на которые он нарадоваться не мог, кто-то густо измазал дерьмом. Видно было, как этот кто-то старался. Несколько ведер зачерпнул в отхожей яме и плеснул от всей души. Тит растерянно забормотал.
— Да что же это! Великие боги! Караете меня за то, что отступился я от вас ради распятого? Сначала сына еле живого привез домой, а теперь вот это… Да как же… Хлеб ведь! Как можно дерьмо около хлеба? Кощунство это. Кара богов за такое придет.
У него даже слезы выступили от обиды. Этой пекарней его предки владели несколько столетий, а тут такое… Как будто на его ларов, домашних богов, помочились прилюдно. Позор немыслимый. Тит пошел в пекарню. Там, в кадушке, еще есть вода. Он вернулся с полным ведром и начал остервенело тереть изгаженные двери. Руки пекаря тряслись. Нужно успеть, пока его позор не увидели люди. Какой-то звук позади. Тит повернулся и смущенно потупился.За его спиной стояли соседи с тряпками.