Дарлин рассказывал королю о своей жизни, жене, доме в Теманосе. Пересказывал морские байки, которые слышал от матросов или других капитанов, либо свидетелем которых был сам. О дочери он почти не говорил, хотя Генри очень хотел узнать о ней побольше, но этой темы не затрагивал, ожидая когда капитан сам начнёт об этом говорить, но последний упорно избегал этой темы. Намёков старался не понимать и быстро менял направление разговора, как только речь заходила о Данае.
Генри же, в свою очередь, достаточно сухо поведал Дарлину о своём детстве в Королевском замке. В дни обучения в Теманосе его учитель очень подробно рассказывал принцу о замке, не забывая упомянуть, что всем должно быть известно, что детство наследника прошло именно там, дабы не возникало претензий на трон у более достойных представителей власти. Затем вкратце поведал об учёбе в Деродионе и, наконец, о его прибытии в Теманос. Естественно, о Рональде с Филиппом, а, тем более, о своём родном отце, Джоре, он не проронил ни слова. Дарлину было не к чему знать то, чего знать было не положено.
Даная же старательно его избегала. Видимо, отец очень серьёзно поговорил с дочерью. Стоило королю появиться на палубе или подойти к ней на достаточно близкое расстояние, как она тут же бросала на него испуганный взгляд и находила какое-нибудь занятие. В большинстве случаев она принималась играть с детьми, которые обычно веселились в районе носа корабля.
Не раз Генри чувствовал на себе пристальный, изучающий взгляд девушки, но стоило посмотреть в её сторону, как она тут же краснела и принималась за «важные дела». Очень часто в такие моменты на её глаза наворачивались слёзы, которые она старательно скрывала. Генри старался не подавать виду, что замечает это, чтобы не смущать девушку ещё больше.
Поначалу разговоры с Дарлином отвлекали его от дурных мыслей, но, когда темы начали заканчиваться, а интерес Данаи не пропадал, Генри сам, и довольно часто, стал украдкой на неё поглядывать. Она хорошела на глазах. Круги под глазами исчезли, на лице всё чаще начала появляться задорная и тёплая улыбка, а щёки уже не были так втянуты. Она вновь стала походить на ту красивую и жизнерадостную девушку, что повстречалась с ним на берегу Лучистого моря. Хоть Генри и боялся это признавать, но всё чаще он засыпал, видя жизнерадостное лицо Данаи, а не посмертную маску Алиры. Боль утраты, как он ни противился этому предательству, уходила на второй план. Все его мысли начал занимать жизнерадостный облик Данаи.
Он засыпал, думая о ней, а, просыпаясь, первым делом спешил на палубу, чтобы увидеть вновь. Он любил смотреть на неё в лучах восходящего солнца, но подойти так и не решался, так как боялся, что она просто убежит. Он уже, не скрываясь, любовался точёными чертами её лица, фигуры, которая с каждым днём становилась всё притягательнее и притягательнее. Пару раз он видел её во сне. Она шла по горячему от солнца песку и лучезарно улыбалась, а потом он видел Алиру, которая с укором на него смотрела. В эти моменты он ненавидел себя, но ничего поделать не мог. Мыслями он вновь и вновь возвращался к единственной дочери капитана Дарлина.
Он боролся со своими чувствами, прекрасно понимая, что если он сделает хоть шаг в её сторону, то его ждёт осуждение со стороны простого люда. Где это видано, чтобы король связал себя узами с простолюдинкой. Эти мысли не давали ему покоя. Он прокручивал в голове возможные решения этой проблемы, но все они сводились к одному. Он не может ответить взаимностью на чувства Данаи, которые у неё, безусловно, были.
Он видел, как она смотрит на него. С каждым новым днём глаза её полыхали всё сильнее и сильнее, стоило ей посмотреть на короля, но против отца и многовековых обычаев она пойти не решалась. Она продолжала избегать Генри всеми возможными способами.
Она практически не общалась с отцом, так как он почти всё своё свободное время проводил за беседами с королём, а Даная в это время оказывала посильную помощь женщинам корабля, которые постоянно были заняты многочисленными делами. То она пропадала на камбузе, то приглядывала за малышами, чьи мамы были заняты, то стиркой, то ремонтом мужской одежды, то другими женскими делами.
Очень часто Генри замечал, что девушка ходила с заплаканными глазами. Поначалу жизнерадостное и сияющее лицо вновь становилось похоже на маску отчаянья. В такие дни он ненавидел всё: от древних законов, которые запрещали королям связываться с простолюдинками, до своей скромности, которая с каждым днём только усиливалась. Он мог только смотреть на девушку, но не подойти.