— Никого? — спросил Матвей, глядя на Машу.
— Никого, — подтвердила Крапивина.
Прежде, чем укрыться в короткой полуденной тени, Матвей целовал сестре ручку. Он отошёл. Принял нелепую позу. Сгорбившись, извернулся. По вспотевшему лицу пробежала судорога, затем последовал кувырок, и Крапивин обернулся волком. Высунув из жаркой пасти язык, он дышал совсем по-собачьи. Маша хлопнула в ладоши, и волк дёрнул ушами, словно действительно был оглушён превращением. Однако же не смертельно.
Прыгнув за деревья, волк был таков. Алексей и Маша далее вдвоём шли вверх по просёлочной дороге.
— Дочь — ведьма, сын — оборотень. На месте Льва Лукьяныча любой вменяемый родитель топил бы вас в мешке, ещё во младенчестве.
— Сжечь. Топить. Что у вас за настроение? — спросила Маша.
— Голоден, — коротко ответил Гордеев.
Крапивина и без того догадалась какой природы голод терзает его. Взяв Алексея под локоток, чтобы подбодрить, она затянула деревенскую песенку «расцветшего висельника». Прогулка предстояла не такая уж и короткая, утомительная. Казалось, что до моста не дойти. И, что никакого моста впереди нет, а они заблудились где-то на подходе к пятому кругу Ада. Но вот дорога покатилась с горки — перед взглядом разлилась широкая речная запруда, взъерошились камыши. Идти стало ощутимо приятнее.
— Душа моя, Алексей Лисеич, вы не пожалеете, что приехали. Здесь лучше, чем «на водах» — всё неподвижно. Огромный дом, библиотека, где легко потеряться. Мы с вами много книжек читали, но здешних диковинок и в императорской библиотеке не сыскать. Вино, конюшня, речка, а голод ваш решим по прибытии, — говорила Маша.
— В вашей компании, Мария Львовна, будет мне счастье и на речке, и в пожаре, — отвечал Гордеев и, по примеру Матвея, коротко целовал ручку.
Всё это ей по-женски льстило. Маша зарделась и ещё глубже утонула лицом за густыми волосами.
Миновав скрипучий мост, тропинкой они срезали дорогу и, к обоюдной радости, увидели дом. За распахнутыми воротами стояло основательное, без налёта резьбы и затей, синее трехэтажное строение под железной крышей. Вокруг были раскиданы домишки поскромнее, они терялись за плодовым садом. Ещё дальше угадывались смутные очертания деревни.
«Кря!» — прошмыгнувший со двора утиный выводок теперь исследовал цветущие канавы. По краю колодца скакала сорока. Вот и весь теплый приём. Ни единой живой души — людей словно под землю загнали.
Их заметили уже у самых ступеней крыльца. Зарёванная девица в съехавшем платке появилась из ниоткуда и бросилась к Крапивиной.
— Машенька! Убили! — голосила она. — Сестру вашу! Уж простите меня, дуру проклятущую, что не сберегла! Уби-ли!
Оторопев, Мари выронила зонтик. Но бравый Гордеев ухватил его налету и принял удар (повисшую на шее девку) на себя. Прав был Матвей: солнечный удар по такой жаре кого-нибудь да непременно стукнет!
На крики из дома выбежал парень. Невысокий, ладный, с искаженным от злости лицом он крепкою рукою отвесил кликуше затрещину и прикрикнул, чтобы та убиралась восвояси.
— Аркаша — я, — представился, — воспитанник Льва Лукьяныча. Прощения просим.
— А в дом пригласите?
— От чего же не пригласить. Чаю велеть подавать?
Гордеев обернулся на Машу, — не хватало ещё руководить её гостеприимством, к тому же, он всё ещё был голоден — но Маши и след простыл.
Гордеев по-прежнему сжимал в руке кружевной зонтик. «О, как чудесно было бы утопить вас обоих, любезные мои Крапивины! Братцы-сестрицы!» — думал Гордеев. Инстинкт хищника реагировал на мелкие, словно рассыпанная в траве крупа, следы потешного страха. След уходил в деревню. Старый дом опустошенно вздыхал. От колодца тянуло падалью, впрочем, именно этот сладковатый запах он уже слышал однажды в Машиной комнате.
— Извозчик говорил, что вас будет трое, — напомнил о себе Аркаша. — Но где Матвей Львович? Где…
— Мы разделились, — сказал Гордеев. — Меня зовут Алексей Елисеевич. И пока мои сентиментальные приятели блуждают по «местам детства», вы не могли бы чётче повторить приглашение? Скверное время для визитов, но, всё-таки, хотелось бы разобраться: что тут у вас происходит.