Приглашение было озвучено. Аркаша скоро проводил гостя в любезно выделенный хозяевами флигель, куда уже доставили вещи; проводил к чаю. Тут над столом висел хрестоматийный портрет семейства: вдовец Крапивин в летнем кресле, а за спиной зелень и розовощекие наследники. Что диво, был тут изображён и Аркаша. Предложив Алексею освежиться чаем с баранками, парень в лицах пересказал события двух последних дней. Речь шла о младшей дочери Льва Лукьяныча. На картине девочка сидела у отца на коленях и счастливо душила его.
— Подумали: на речку сбежала. Уже видали речку нашу? Злая речка. Бывалые рыбаки не каждое течение знают. Потом к ночи не явилась. Ну всё тут: стало понятно, что беда. Дом весь обыскали, в деревне — каждый сарай со свечкой. К речке мужики ходили. И все в один голос твердят, что не видали девчонки в тот день… Выкуп бы рады отдать, да вестей от похитителей нет. А я думаю так: не похищение это. Лихие люди наших краев боятся — места дикие. Лев Лукьяныч теперь по лесу ходят: аукаются, собак с собой взяли. Меня при доме оставили, да вас встречать велели. Только вам, Лексей Лисеич, по секрету признаюсь. Тяжело это сердцу — дома сидеть. Сейчас бы в поисковый отряд, как все. Да нельзя. Доверие не оправдаю.
— Утопили? — спросил Гордеев.
Вместо ответа Аркаша перекрестился. Его овальное, и без того крупное, лицо ещё больше вытянулось; кадык дрогнул.
— Не след такого говорить, — возразил он. — Даже в мыслях грешно.
— Но женщина у крыльца кричала: убили. Я хорошо это помню. Не «потерялась», не «утонула». Убили.
— Чего только бабе с горя на ум не придёт. «Убили», может, и кричать женскому сердцу утешительнее, горше. А, может, то лукавый ей язык заплёл.
Алексей нахмурился — утопили всё-таки. Жалко, конечно. Но скорбь по убиенной — дело сугубо семейное. Тут следует упомянуть, что Алексей Гордеев был у маменьки с папенькой единственный ребёнок. И никого роднее себя он на свете не знал.
Где-то вдалеке трижды пролаяли псы. Не найти ми живых на третий день поисков. Вот тебе, Маша, и диковинки; вот и решилось.
Напостившийся баранками Гордеев поблагодарил за всё и встал из-за стола.
— Я не к месту здесь, — сказал он Аркаше, — поеду в город. Вели конюшему, пусть управится поскорее да передай, вот, на водку. От экипажа откажусь. Уверен, Матвей Львович по-приятельски одолжит мне лошадь.
II. Лето в Смородинах
А через час поднялся ветер, шквалом прижав всё живое к земле. Захлопали ставни. Горизонт заискрился в грозовых клубах. И Алексей Гордеев с тоскою понял, что заночевать ему придётся в Смородинах.
От леса стеной надвигался ливень.
Дорогу размыло. Начальник земского управления полиции, за которым послали ещё вчера, увяз на подступах к соседней деревне. Впрочем, от него здесь толку не ждали.
С лицами мрачнее непогоды Крапивины вернулись укрыться от бури. Все мокрые до нитки. Лев Лукьяныч, мужчина с твёрдой поступью и свернутым набекрень носом, поднялся к себе, мимоходом взглянув на гостя, как на кружевные лапти.
От всеведающего Аркаши Гордеев знал, что собаки учуяли труп на дне лесного оврага. Верхняя часть его была сожжена. От нижней — ничего не оставили падальщики. На похожее тулово набрели в первый день поисков. Оно гнило под корнями давно, и потому не имело общего с исчезнувшей Крапивиной. Местный поп, бранясь греческим словом «Апокалипсис», требовал сжечь тела, но было не до того. Из реки поднимали кости младенцев — подобные находки рядом с деревнями не редкость. А вот то, что некий неведомый науке хищник сегодня жестоко расправился с любимым псом Льва Лукьяныча, по словам Аркаши, в самом деле, было знамение, соизмеримое с вестником чумы.
Поздно вечером трое сидели в гостиной. Свет не зажигали. Матвей, в человеческом своём обличии, всё пытался закурить, но отсыревший табак только чадил и крошился из папиросы на дорогой ковер. Пальцы оборотня дрожали, и Машу он будто не замечал. Или это сама Крапивина отсела от брата подальше? Отказав предложенному чаю, она велела разлить всем коньяка. Гордеев наблюдал за ходом трагичного балета из партера — с волнующим чувством погружения в мизансцену.
Расшатанные тени хрустальных люстр падали на лица траурными вуалетками.
Трещал камин, гудела непогода и где-то в глубине дома драл когти Баюн.
— Соболезную, — произнёс Алексей, одурев от стараний «оркестра».
— Всё бесполезно теперь, — сказал Матвей. — Дождь смоет запахи, сотрёт следы… А знаешь, Алёша, пусть! Мне легче будет с мыслью, что следы уничтожены, чем с тем, что их во-о-обще не было.