— Совсем ничего не нашли?
— Ничего.
— Бывает, у барышни появляется жених. Но папа не велит дружить, и влюбленные бегут, надеясь на стащенный из тумбочки рубль устроиться в Париже. Нечто в этом роде и тебя ведь посещало. Ах, легкокрылое детство, в какие трущобы ты нас только не влекло...
— Скажешь тоже! — Матвей в возбуждении зашагал по комнате. — В голове у неё все женихи — воображаемые. Поинтересуешься иногда: «Какие радости, какие печали у любезной сестрицы?», и услышишь! Боже, такую околесицу! Прямо на ходу выдумывает: как её нелёгкая занесла, да кривая вывезла, и всё в стенах этого дома.
— Так, может, она и правда дома? Закрылась в чулане с куклами и фантазирует себя в плену пиратов. Усерднее поискать надо. Тем более, что дом у вас, несоразмерно семейству, большой. Заброшенный. Мария Львовна говорит: в одной библиотеке потеряться можно.
Отрешенно уставившись в огонь, Маша молчала.
— Поискать-то можно, — согласился Матвей и щедрой рукою подлил себе коньяка. — Только я всё равно учуял бы. Маша своими путями смотрела: глухо. Словно в природе такой девочки не существовало. Тфу, бесовщина!
Матвей пил. А Алексей, улучив момент, пригляделся к Маше.
Тёмные волосы падали вперёд, закрывая лицо. В руках Крапивина мусолила торфяной уголёк, от чего на её платье и на её стакане чернели отпечатки пальцев. Ведьмы — свободный народ. Не воют на луну, не впадают в безумие от голода. Для ворожбы им хватит и простого ритуала: взяться, например, за нитку бус или карты. Но Алексею почему-то казалось, что этот уголёк только отвлекает Мари от магии, и всё с ней как-то иначе. Она слишком страдает. «Или, — думал Гордеев, — страдает недостаточно».
Подкравшись, он тронул Машу за плечо. Девушка вздрогнула и явила изрезанные яростью глаза. О, плевать она хотела на сестру! На семью! Такая раньше сила была в её руках: и кому она? Сдалась теперь… Куда? Прятать взгляд от позора… С дрожью на ведьму обрушивалось бессилие. Бесполезная, слабая, уродина — чутьём понимал Гордеев. Потому что тайная радость зверя: умом обнять все слабости жертвы.
— Вели мне остаться, если хочешь, или прогони, — сказал он.
— Поступай, как знаешь, — усмехнулась Маша. — Мне всё равно на вас на всех. Только воду мутите.
Тяжело на посту. Голод требовал; обострял зрение. Чтобы одурачить его, Гордеев прикинулся заинтересованным интерьерами: миновал скрипучую веранду, библиотеку (действительно стоящую) и длинную зеркальную залу с натёртыми для танца полами. Далее — чрез непримечательный коридор, и вверх по лестнице с толстыми столбиками перил.
Уединённость и ночной пейзаж с краешком леса за окном живо полюбились Гордееву. Теперь он, кажется, сожалел, что должен уехать. Если бы не утонувшая Крапивина! Душою он забылся бы до осени... И снова голод напомнил о себе резью в глазах. Инстинктивно, почти безотчётно, Алексей вообразил лицо той дворовой девки, что кричала «Убили». От добычи не пахло полынью; при ней не было заговорённого ножа, пса, что предупредит об опасности, медвежьего волоса или хотя бы булавки в подоле. А значит, она рисковала — сама виновата.
Пути назад не было. Он представил налитые кровью губы, их крик, и без слов приказал придти. Какое-то время Алексей воспитанно дожидался. Сорвался. Схватил трость и пошёл навстречу — невыносимо долог был путь блуждающей в полусне девицы сквозь бесконечные комнаты дома в Смородинах.
Гордеев сбежал по лестнице. Его гнал голод. Голод.
Они сошлись в зеркальной зале. Девушка была желанна, как ни перед кем прежде. Чудесные соломенные волосы фатой рассыпались по плечам. В навеянном сне она дышала через раз и была восхитительно бледна. Алексей взял холодное лицо в ладони: ощупал шею, уши; посмотрел зубы. В целом оставшись довольным, Гордеев выдернул из трости замаскированный клинок и потянул красу-девицу за запястье. Теперь он точно торопился. Но, помня об аккуратности, соблюдал всё, чтобы после не заботиться о пятнах на полу и рубахе.
По запотевшим окнам стекали капли, а за ними зияла ночь. Здесь горела лишь пара-тройка дежурных фитилей, и все они, кажется, сплелись бикфордовым шнуром в запястье жертвы. Один короткий надрез — лезвие, кожа… Тишину взрезал девичий визг! Он отразился от зеркал и галопирующим эхом ускакал вглубь дома.
Она явилась из тени. Как с портрета — рыженькая, в летнем ситце, в рюшечках. Крапивина. И снова Гордеев выпустил имя. Застыв в маске крика, девочка прижимала ладони ко рту. Ему бы обомлеть, недоверчиво ткнуть в неё пальцем. Но даже в таком, казалось бы, патовом ожидании, когда ужин скомпрометирован; когда скоро сюда прибегут, и предстоит объясняться, Алексей был зациклен вопросом об истинно женском противоречии: хочешь кричать, испугалась, кричи! Чего затыкаться, если надо предупредить всё село о злом вампире и своём чудесном возвращении?