— Я вас узнала, Алексей Елисеевич, — сказала Крапивина.
— Позвольте, и где же мы встречались?
— Матвей столько стихов посвятил другу «с сердцем глухим и печальным» и ваш профиль с родинкой рисовал. Как тут ошибиться. А что же вы делаете с нечестной Оленькой? Ей скоро замуж выходить.
— Вас ищут, — сказал Гордеев и сунул лезвие обратно в трость.
Крапивина спохватилась, как показалось, с опозданием.
— Невыносимо всё это… — прошелестела она. — Дайте слово, что не выдадите меня. А я никому не скажу, что вы делали с Оленькой.
— И что же я по-вашему с ней делаю?
— Такой вы чудак, Алексей Елисеевич. Сказать-то всё что угодно можно.
В пику её меланхоличному шепоту, вампир в голос расхохотался. Однако неспокойно было: на девичий крик, на демонический гогот, уже давно примчались бы с топорами. Чем дальше, тем вернее были сомнения. Теперь Гордеев и сам холодел, как несчастная Оленька. И смех, и похороны… Потусторонняя жуть прорывалась чрез облик рыжей Крапивиной; зло неловкое и, потому, потешное. А она ли то казалась? Или навеянный домом призрак явился морочить голову гостю?
Гордеев заговорил:
— Аркаша иносказательно утопил вас, и я, человек посторонний, в ваших обычаях не искушенный, признаться, тоже в это поверил. Но как на самом деле?
— Бывало у вас так: что только вышли к завтраку, имея в голове с десяток планов, а день возьми и прошмыгни мимо глаз незамеченным?
— Читал о подобном в одном научном журнале. Но выходить к завтраку три дня к ряду, — уверял Алексей, (их разговор разносился по зале. Уж верно кто-то, да должен был побеспокоиться), — со времён античности ещё никому не удавалось.
— А знаете сказку про заблудившуюся в лесу простушку и доблестного королевича, который возвернул её отцу?
Воздушная круговерть, пришедшая из тридевятого царства, покачивала бледную Оленьку, но более это никого не смущало. Сказки! Прав был Матвей, диагностировав у сестрицы опасные фантазии. «Нашлась — здорово. Утонула бы, и ладно, — думал Гордеев. — Но небылицы про лес…». Он осмелел. Первое жуткое «впечатление» было приписано голоду. Однако на крик по-прежнему никто не шёл. Значит, либо орущие в ночь девицы здесь не в диковинку, либо дом совершенно пуст — такие два вывода сделал Гордеев, и оба они были скверные.
— Послушайте, охото вам баснями тешиться — воля ваша, — сказал он. — Но, коль уж вы сами заикнулись об отце, самое время обрадовать его.
— У вас такой чувственный голос.
— Это лишнее.
Крапивина улыбнулась и присела в каком-то деревянном реверансе. С десяток таких же странный фигур окружали Гордеева в зеркальном тоннеле.
— Алексей Лисеич, выручайте. Иначе я пропала.
— Прикажете и мне теперь пропадать?
— Вы — чудак. Мы же понарошку: туда и обратно, — многими голосами слышались все эти Крапивины, — Мне не поверят. Но вам, человеку чести... Во всеобщем уме вы предстанете героем.
III. Лето в Смородинах
В своём «Руководстве для путешествующих налегке» Елисей Гордеев писал: «…зайдя в лес, имейте носовых платков с запасом, не плохо бы и табака, пейте только чистую воду, держите ноги в сухости и, первостепенно важное, если не желаете сгинуть мучительной смертию, заранее убедитесь, что поняли маршрут». И ни тебе наставлений на случай, если в лес вас ведут понарошку, ни предостережений от маршрута туда-и-обратно. Пустая была книжка. А сказка Крапивиной, тем более, дрянь!
Закрутив Алексея разговорами, так цыгане водят дурачка на ярмарке, девочка уводила его всё дальше в лес под кастаньеты ночных птиц.
Лес был нестройный: деревья росли и вкривь, и вкось, и вспучивались из-под земли корнями. Мокрые ветки хлестали по всякому. Ноги хлюпали в раскисшей траве. И если Гордеев был одет в дорожный фрак, добротно обут и своим особым зрением в темноте мог различить тропинку, то Крапивина тяжело волочила промокший подол, собирая ногами все кочки. Кутузов, а не женщина! Столько мучений, и всё потому, что наш бравый стратег рассчитывала как следует испачкаться, подготавливая образ блуждавшей три дня «простушки».
Для пущей достоверности Оленьку вмешивать не стали. В том же пограничном состоянии рассудка девушку довели до крыльца, да там и оставили — на утро она вряд ли что-либо поймёт. Крапивина торопилась уйти. А Гордеев устал гадать: почему на пути их не было свидетелей. Его мучил голод. Огонёк прихваченной из дома лампы обжигал глаза. Чтобы как-то обмануть рефлексы, на ходу Алексей сорвал еловую ветку и вгрызся в неё зубами. Пить кровь ребёнка он не позволил бы себе даже стоя на лезвии жизни и смерти. По крайней мере, так думать было правильно.