Гордеев вёл свой малый отряд меж вросших в небо стволов, тонких, как спицы. На ум шла всякая гнусь: мол, теперь станут искать уже двоих; и что это будет за унижение, когда их всё-таки найдут и придётся оправдываться. Сказка Крапивиной уже не покажется такой дурацкой. «Да и сама девчонка вовсе неплоха», — шептал лишенный морали голод.
Устав замечать в себе опасные признаки помешательства, Алексей сдался.
— Если взаправду знаете лес, — обернувшись, сказал он, — то сейчас самое время помочь.
Как бы не так. От ответа Крапивина закатила глаза. Не придумав ничего лучше, она откинулась спиной на ближайшее дерево и расселась под ним с видом бывавшего в передрягах скитальца. Сколько там миновало? И сколько пеших часов может выдержать изнеженная, четырнадцати годов, барыня в озябшем настроении?
— Негожий из меня королевич, — сказал Алексей.
Он присел рядом и ощутил всю прелесть промоченных панталон.
— Вы умрёте, — произнесла Крапивина.
Гордеев решил, что ослышался, но она продолжила:
— Мы ушли очень далеко, и я не знаю как вернуться. У вас воспалённый вид. Не глаза, а нарывы. Ясно же, что сгорите вы от лихорадки быстрее, чем нас найдут. Умирать и мне совершенно не хочется, Алексей Елисеевич, но всё это так невыносимо… Может, и к лучшему.
— Есть один монастырь в горах, — сказал Гордеев. — Чуть младше вашего я смотрел на него со склона и умирал. С тех пор думаю, что не умру.
— Как это было?
— С точки зрения пейзажа...
Алексей сомкнул веки, и услышал тот далёкий, поющий меж скал ветер. Он вдруг вспомнил:
— Вас ведь Агния зовут.
— Верно так у попа в книге записано. Но для всех, только не смейтесь, я Агуша.
— Правильно, — засыпая, бубнил Гордеев. — Братец твой говорил, говорил, да я вечно не слушаю. Напомни мне потом выспросить про эти стишки его — безобразие. Сжечь их надобно. А то опубликует ещё, чего доброго, в «Современнике», потом позору не оберёшься.
— Не будет этого «потом».
— Рано вы хороните нас, Агния Львовна. Сейчас мы с вами на привале: поспим, потом поищем воду. Вам несказанно повезло заблудиться с сыном путешественника. Я владею одним ловким приёмом, который запросто выведет нас к Смородинам — это чистая правда. Зачем вы так улыбаетесь?
— А если на привал нападут волки?
Зевнув, Алексей выдернул из трости клинок и острием воткнул в кору повыше их голов. Жест излишний — мало кто из хищников, почуяв вампира, рискнёт с ним связываться. Но женщины так падки на театральщину.
— Этот кинжал был выкован таинственным мастером с востока, и многих владельцев спас он, предупредив об опасности.
Гордеев велел девочке снять промокшую обувь. После короткого, для вида, замешательства она также согласилась, что сидеть у него на коленях и безопаснее, и теплее. Ну а такая дерзость, как объятия, вообще не в счёт. Агуша, без стеснения, уткнулась малознакомому дяде в плечо и заснула.
Зло жалило солнце. Голод. Алексей Гордеев не мог представить более поганого положения. Он свалял дурака, и теперь, во чтобы то ни стало, надо привести себя в чувство, вернуть Крапивину семье (по возможности здоровую), а потом он уедет. От усталости мысли делались все страннее и страннее: «кто мы? куда мы? кто вспомнит о нас однажды утром? почитать Матвеевы стихи, интересно же. если, взаправду, сказка, то спать нельзя. кащей прознает — это верная смерть».
Гордеев провалился в короткую дремоту.
Кровь.
Живая. Пульсирующая. Вытекающая из теплой раны — красненькая. Алексея скрутило так, что защемило в рёбрах. Рядом, закатав рукав, на траве сидела Агуша и от локтя вспарывала себе руку ножом. И смех, и похороны…
— Не надо, — хриплым спросонья голосом сказал Гордеев.
От запаха, вида, предвкушения вкуса крови, сознание взорвалось миллиардами салютов и оглохло. Он был жалок. Он раскачивался на мнимом волоске. Он в конец обезумел! Взглянув на Гордеева с удивлением, Агуша, будто нарочно, тряхнула плечом, и струйка крови закапала вниз. Вампир не шелохнулся. Потусторонняя жуть чудилась ему в той обыденной меланхолии, с которой Крапивина на крест порезала руку во второй раз. И жизнь, и смерть разом сжались до размеров узкого зеркального тоннеля, где с одного конца был страх, а с другого — голод. И Алексей застрял посередине.
— Я тоже кое-что понимаю в ловких приёмах: чтобы выбраться из чащи, надо задобрить лесных духов, — сказала Крапивина. — Принести им жертву.
— Это вам Маша рассказывала?
Кивнув, это жутковатое существо отправилось по своим делам, но в мире искажающих пространство зеркал какие-то пять шагов ровным счетом ничего не значили. Девочка взрезала на корнях мох в форме правильного креста. Окропила место ритуала кровью.