— Теперь — вы, сын путешественника, — она протянула Алексею нож.
Он не мог пошевелиться. Только смотрел и тупо двигал туда-сюда челюстью, перебарывая, наверное, худший приступ в своей жизни.
— Этого я и боялась, — голос Агнии надломился. — Лихорадка. Алексей Елисеевич, пожалуйста… Бог видит, я заслужила смерти, но вас я погубить не хотела. Боритесь!
— Что я должен сделать?
— Режьте руку, и окропите крест — он укажет направление.
— Дайте сюда нож. А, пока, — он сглотнул, — зажмите рану платком.
Стоя на ватных ногах, Алексей (слишком усталый, чтобы бояться) давил острие кинжала в ладонь. Вампир не издал ни стона и остановился только, когда лезвие прошло до упора. Из плоти нож выходил с костным хрустом и как бы нехотя. Однако, даже при таком, опасном для обычного человека ранении, крови пролилось совсем чуть-чуть. Она легла на мох чёрная, как смола, густая… Прислушавшись к пульсу, Алексей понял, что сердце почти встало — если так и дальше пойдёт, он рискует провалиться в летаргию.
«Она слишком юна, — думал Гордеев, глядя на Крапивину, — хоть и рассуждает, как взрослая. Память уступит времени, и останутся только смутные, больше похожие на сказку, слова в песне горного ущелья».
— Господи, прости меня, — прошептала Агуша.
Взглянув на крест, она сделала быстрые выводы, схватила Гордеева за локоть, подобрала трость и потащила их в каком-то, только ей известном, направлении; юная барышня — взрослого, в помешательстве капающего слюною на грудь вампира. И пошла потеха. Кочки, спотыкания. За ними ложился редкий кровавый след. Ой, Маша, лучше, чем «на водах», говоришь…
— Стой, — Гордеев врос ногами в землю. Он из последних сил нахмурился.
Но и Крапивина была настроена серьезно.
— Я вас не брошу.
— Ты слышишь вой? Гнусный такой, словно черта на водяном женят? — спросил Гордеев.
И верно: раскачивая ветки, по верхам к ним прыгал толстомордый, столичный кот. Алексей воспрял духом. Утерев рукавом подбородок, он на русском, французском и аглицком в мыслях пел влюблённые оды Маше и её питомцу — совсем не пустому, не бесполезному; ну просто изумительному!
Приземлившись, Баюн задрал хвост и с тарахтением потёрся об Агушину ногу.
— Он ведь и на болта может завести, — сказала она в ответ на предложение «довериться котику».
— В вашей компании, Агния Львовна, не грех и на болотах поселиться. Так сказать, сбежать ото всей этой несказочной суеты, — сказал Гордеев.
Агуша смутилась, прямо как Маша вчера. И он решил, впредь, быть поаккуратнее с этим приторным оборотом, хотя бы потому, что он работал.
Баюн крался впереди, распугивая мелких лесных птичек, и иногда криком, иногда отмашкой хвоста показывал дорогу.
Лес кончился внезапно. Простой дом Крапивиных был краше сказочных дворцов, покатая железная крыша купалась в божьем свете. На этот раз их встречала вся деревня: Матвей от ворот бросился к Агуше, следом за ним вышла Маша с деревянной кружкой, которую сверху прикрывала ладонью от зевак. Мари шла медленно — так в старину девы подносили вино завоевателям. Алексей почувствовал, что это первый настоящий за всю его жизни момент триумфа. Его награда за нечеловеческую выдержку; за терпение, за мужество духа!
Гордеев жадно припал к «нектару» и едва не поперхнулся.
— Цыплячья? — спросил он. — Я кто по-твоему: чупакабра? От этой гадости мне столько же пользы, сколько от брусничного компота!
— Тише, — сквозь зубы велела ведьма. — Кто-нибудь может услышать.
— Машечка, я сейчас тебе вены вскрою.
— Агушей не наелся?
— Я? — заслуженно возмутился Гордеев. — Поднять руку на ребёнка? Да за кого ты меня…
— Она же вся в крови! Не ври, Гордеев, ты бы не сдержался.
Лбом ощущая колючие тернии, Алексей Елисеевич приосанился. Он предъявил Крапивиной черную, насквозь пораненную, ладонь, доказывая, что страдал за свои убеждения, как Иисус; что в нём нет ни капли живительной «красненькой». «Извольте забрать свои слова назад», — гордо молвил вампир за миг до того, как упал бездыханным.
v. Лето в Смородинах
========== V. Лето в Смородинах ==========
Следующие сутки Гордеев спал и принимал ухаживания от приставленной к нему деревенской девки Наташи. Наконец-то ему было сухо и решительно хорошо от возможности курить, обложившись книгами; хорошо от того, что не думалось ни о голоде, ни о страхе. Он провёл в неподвижности ещё день, душою сросшись с тишиной. А ночью пришла тоска и желание кончить со всем — будто и не уезжал из Столицы.