Люди с затаенным дыханием наблюдали за диким человеком, видя в нем почти сказочное существо, вроде горного дэва8. Среди них был двоюродный брат этого дикаря, ученый, который привел их сюда. Два камня откатились от одной горы, оторвались плоть от плоти; но один засиял отшлифованным порфиром в лучах полуденного солнца, другой врос в землю, остался частицей древней природы. И оба по-своему велики...
18
В этот день все семнадцать человек работали в вырубках. С той и другой стороны до каменной стены оставалось прорубить каких-нибудь метра три. С обрыва беспрерывно сыпалась вынутая порода. Гремели камни, слышались подбадривающие возгласы:
- Ну-ка еще!
- Еще раз взяли!
- Та-ак... пошел...
И огромная глыба валуна, грохоча, летела с тридцатиметровой высоты вниз.
Работая, Ильберс не переставал думать о самом сложном для всех деле, которое было впереди. Пора было ловить Хуги. Теперь они знали место, где он обитает, хорошо изучили подходы к пещере. Но придумать какой-то оригинальный способ ловли было не так-то просто. Да и мог ли он быть, этот способ? Брать врасплох, навалившись всем скопом? Опасно, страшновато: этот геркулес может не одного покалечить, но ничего другого не придумаешь.
Мордан Сурмергенов предложил связать клетку из молодых кленов: надо же, мол, в чем-то держать его после поимки, но Сорокин отверг предложение. Клетка, конечно, будет нужна на первое время, чтобы доставить Хуги в Алма-Ату, но в горах ее не унесешь по тропам. Она потребуется внизу, в долине, где можно будет поставить ее на телегу. Одним словом, самое тяжелое только наступает. Хуги задаст хлопот. Беспрецедентный случай! Впервые, пожалуй, в мире им предстоит поймать взрослого звере-человека. Это не двенадцатилетний мальчик, найденный в 1661 году литовскими охотниками в медвежьей берлоге. И это не французский Виктор, пойманный в Авейронском лесу в 1797 году. Те были дети...
* * *
Утро выдалось пасмурное. Сорокин с тревогой поглядывал на белые пики Порфирового утеса и Верблюжьих Горбов. Они сливались с облачной мутью. Опять мог пойти снег.
Нежелательный.
Завтракали наскоро. Кто-то еще допивал свою кружку чая, а кто-то уже разматывал прочные шерстяные арканы, готовясь обматывать ими большой валун, прикрывающий доступ к пещере.
Арслан первым обвязал аркан вокруг валуна, попробовал, прочно ли. Его примеру последовали Айбек, Каражай и Каим Сагитов. Последний, достав миниатюрную кубышку с медной отделкой, тряхнул из нее на ладонь нюхательного табаку, поднес к высоко вырезанным ноздрям. С наслаждением потянул, зажмурился и громко трижды чихнул.
- Ах, жаксы! Будет удача.
Вокруг рассмеялись.
- Вот какой у нас хороший жаурынши на носовом табаке.
- А что, - ответил тот, - верный признак. Один раз чихнешь - надежда не исполнится, два раза чихнешь - исполнится, но не скоро. Три раза полное исполнение желаний.
- А если ни разу? - спросил самый из них молодой - Айбек.
- Попробуй, торгай9, - засмеялся Каим Сагитов. - Будешь чихать до следующего воскресенья.
Подошли остальные, стали разбирать арканы. Потянули под команду Сорокина:
- Спокойно, без рывков! Взя-али!
Семнадцать человек откинулись назад, дружно напрягли мускулы. Валун стронулся с места, обсыпал стены вырубки, медленно пополз за отступающими людьми.
- Пошел! Пошел! Пошел! - подбадривал Сорокин, и огромная глыба, весом в полторы-две тонны, послушно поползла по каменному коридору.
Арканы были натянуты, как струна: тронь - зазвенят. Витки на них раскручивались, распрямлялись, но крученые волокна не рвались.
- Пошел! Пошел! - покрикивал Сорокин. - Не останавливайтесь! Еще немного-о! Так, так! Стоп!
Арканы ослабли. Ильберс первым перескочил валун. Прямо в глаза глянуло темное отверстие размурованной пещеры. Торопливо, задыхаясь от волнения, он руками стал расширять в нее вход. Тусклый свет ненастного утра проник в каменный мешок и мгновенно вытеснил оттуда многолетний непроглядный мрак. Ильберс заглянул в пещеру и содрогнулся, кожа на его скулах мертвенно побледнела. Он выпрямился во весь рост и, склонив голову, медленно стянул с нее меховую казахскую шапку. Его примеру последовали другие.
...Они лежали рядом, обнявшись, лицом к лицу, как будто заснули совсем недавно. Смерть, которая пришла к ним четырнадцать лет назад, не только не уничтожила их, но сохранила молодыми. Руки, лица, казалось, даже не утратили светло-коричневого загара, были лишь чуть-чуть бледнее, чем им надлежало быть при жизни. Смерть от сравнительно медленного удушья не исказила их лиц. По всему было видно, что жизнь покинула людей не сразу. Какое-то время, осознав безнадежность своего положения, они продолжали не только жить, поглощая строго отмеренный им запас кислорода, но, как ученые, каждый свой последний вдох старались использовать для дела, ради которого сюда пришли. В руке у Дины был зажат фонарик, а рядом с Федором Борисовичем лежали карандаш и тетрадь в клеенчатом переплете.
Ильберс осторожно взял в руки дневник. Листы в нем не потеряли своей эластичности, они были совсем свежими, гибкими и хорошо сохранили на себе записи химическим карандашом. Они были сделаны в основном одним почерком округлым, женским, но иногда перемежались отдельными вставками, написанными бегло, наспех, с последовательными правками. Той же рукой были исписаны две последних страницы. В этих записях уже не соблюдалось логической последовательности, не было и правок. Рука торопилась успеть записать то последнее, что могло еще пригодиться людям. Последнее, предсмертное...