— Понятно, сударь.
Поразительно: Жеан, не терпевший ничьих команд, счел вполне естественным, что Пардальян здесь старший…
Пардальян, как всегда в деле, был предельно собран. На скаку он посмотрел на сына и увидел: тот собран и решителен точно так же. Шевалье украдкой радостно улыбнулся…
Тем временем в карете заметили всадников. Два человека высунулись по пояс из окошек и отчаянно закричали:
— Сюда! Сюда! Помогите!
— Спасите короля!
Генрих IV был в карете не один, с ним ехали герцоги де Бельгар и де Лианкур — враги Кончини. Они-то и звали на помощь. Король молчал.
— Держитесь! Мы вас выручим! — в один голос закричали в ответ Пардальян с сыном.
Всадники все исполнили так, как и сказал Пардальян, — подскакали к эшафоту, спешились и смело встали на дороге, подобравшись, напрягшись, готовые к прыжкам. В двух словах Пардальян повторил, что следует делать.
Лошади с безумной скоростью мчались прямо на них. Кучер не совсем потерял голову — увидев, что два смельчака спешат на помощь, он, как мог, пытался облегчить их задачу: дергал вожжи, чтобы яростное сопротивление коней стало хоть чуть-чуть меньше.
Король тоже выглянул из кареты. Он был бледен, но присутствия духа не утратил. Заметив всадников, Генрих подумал только: «Погибнут бедняги понапрасну!»
В это время лошади поравнялись с двумя храбрецами. Пардальян с сыном прыгнули им наперерез одновременно: одной рукой каждый схватился за повод, другой крепко сжал взмыленную морду коня. Не повиснув на поводьях и не пытаясь сдержать лошадей, они просто побежали рядом с ними, железной рукой сжимая им челюсти.
Король Генрих — он сидел со стороны Жеана — видел, как лошадь яростно трясет головой, пытаясь избавиться от этих живых тисков, и громко ржет от боли.
Шагов сорок пришлось пробежать им так за лошадьми, обхватив их морды. Животные изнемогали от крепкой узды, яростно ржали и постепенно замедляли шаг.
— Теперь можно спрыгнуть, — сказал герцог де Бельгард. — Выходите же, государь, ради Бога выходите!
С этими словами он открыл дверцу.
— Храбрецы вот-вот выбьются из сил! — подтвердил герцог де Лианкур. — Выходите отсюда, государь!
Генрих IV без всяких споров выпрыгнул из кареты — не суетясь, ловко, не упав.
— Ну вот и все! — прошептал он.
Лианкур и Бельгард, бледные от ужаса, только того и ждали и поспешно последовали примеру короля…
Впрочем, они могли бы спокойно остаться в карете. Несколько секунд спустя взмыленные и трепещущие всем телом кони в изнеможении остановились.
Теперь Пардальяну и его сыну надо было таким же образом укротить заднюю пару — вставая на дыбы, лошади порывались перескочить через передних. Это уже оказалось секундным делом. Ярость опьянения прошла; лошади выбились из сил.
— Дайте им воды, — сказал Пардальян кучеру, — и все будет в порядке.
Прежде Генрих не мог узнать Жеана — он видел его со спины, — а Пардальяна и вовсе не заметил. Теперь же он узнал обоих. Король подошел к Пардальяну, протянул ему руку и сказал:
— Тысяча чертей, друг мой! Вот ведь ирония судьбы — как мы ни встретимся, вы всегда рискуете жизнью ради меня! Не знаю, как и благодарить вас.
Король еще не оправился от потрясений, но изо всех сил старался совладать с собой.
— Помилуйте! — преспокойно ответил Пардальян. — Право, не стоит благодарности.
— Что вы говорите! — воскликнул Генрих IV. — Вам же могло переломать все кости. Хотя бы засвидетельствовать мою признательность вы мне позволите? — прибавил он настойчиво и дружелюбно.
Жеана король словно не замечал — то ли сразу решил не говорить с ним, то ли хотел еще обдумать, как себя с ним вести. Он повернулся к юноше спиной.
Это вышло у него совершенно естественно, и Жеан подумал, что случайно, ибо не знал королевского нрава. Он стал терпеливо ждать, когда король соблаговолит обернуться. Впрочем, юноша сохранял полное спокойствие, ибо ему было все равно. Он сделал то, что сделал, — без всякого расчета, без всякой задней мысли. С риском для собственной жизни он спасал не государя, а отца Бертиль де Сожи. Вот он и спас его — а остальное неважно.
Но Пардальян знал короля очень хорошо — да и вообще, как он сам любил говорить, старого воробья на мякине не проведешь. Он понял — Генрих повернулся к Жеану спиной не случайно, а намеренно. Тогда в глазах Пардальяна блеснули лукавые искорки, словно он задумал какую-то шутку. С наивнейшим лицом, с любезнейшей улыбкой он взял Жеана за руку, поставил перед королем и воскликнул, как ни в чем не бывало:
— Ваше Величество! Пользуясь вашим расположением, прошу вас свидетельствовать свою признательность этому юноше. Он, несомненно, заслужил ее — без него Вашего Величества уже не было бы в живых.
Генрих недружелюбно посмотрел на Жеана и ничего не сказал. Жеан выдержал его взгляд хладнокровно, можно сказать — равнодушно.
Беарнец находился в затруднении. Как бы там ни было, Жеан Храбрый ему нравился, в глубине души он им даже восхищался. Но вот эта кровавая история у Монмартрского эшафота… Судя по докладам, наглеца нельзя оставить безнаказанным. Поэтому король был недоволен и смущен.
Пардальян словно не заметил монаршего недовольства. По-прежнему невозмутимо, но на сей раз вполне серьезно он продолжал:
— Если бы не он, меня бы здесь не было, и, следовательно, я бы не мог вас избавить от верной гибели… Вы сказали, государь, что мне могло переломать все кости. Верно — но мой старый скелет не такая уж большая жертва ради жизни Вашего Величества. А юноша этот еще находится на заре своих дней; он любит, любим — У него есть все причины желать прожить как можно дольше… Однако он, не колеблясь, выручил вас. Потому говорю еще раз: если королю благоугодно свидетельствовать свою признательность — то ему в первую очередь!
От Генриха Ждали, так сказать, окончательного приговора, и он поневоле подчинился… Обращаясь к Пардальяну, он сурово произнес:
— Я велел этому юноше, чтобы он исчез, и тогда бы о нем забыли. Но вчера и сегодня мне о нем много говорили — даже слишком много. Его считали мертвым — и хорошо, что так, иначе бы его по меньшей мере вздернули. Вы говорите, я обязан ему жизнью… что ж, я помилую его, и мы будем в расчете.
Он повернулся к Жеану, стоявшему с каменным лицом:
— Даем вам сорок восемь часов, чтобы покинуть наш город. До той поры вас не будут преследовать, но далее я ни за что не ручаюсь. Больше, молодой человек, ни о чем меня не просите.
Жеан поклонился с унаследованным от отца благородным достоинством и строго ответил:
— Я уже имел честь говорить Вашему Величеству, что не могу сейчас уехать из Парижа.
— Вот как? Очень жаль!
— Вашему Величеству вовсе не стоит сожалеть об этом.
— Что такое?!
От тона, которым разговаривал король, любой царедворец скончался бы на месте. Жеан же держался с уверенностью, которую, казалось, ничто не могло поколебать.
Пораженные безмолвные свидетели этого разговора — герцоги Бельгард и Лианкур — в ужасе смотрели на несчастного юношу. Как он не может понять: король гневается, гроза вот-вот разразится — и тогда он погиб!
Пардальян неподвижно стоял, смотрел на сына и глаза его радостно сверкали.
Король же, проговорив «Что такое?», отвернулся с видом полного равнодушия. Даже полному профану в этикете стало бы ясно: разговор окончен.
Однако у Жеана Храброго было свое на уме. Он с усмешкой поглядел на Пардальяна, что значило: я все понял, но не все еще сказал.
До Пардальяна дошел смысл его взгляда.
«Что он собрался делать? Черт! Надо быть начеку!» — не без тревоги подумал он.
Не сдвинувшись с места, Жеан многозначительно произнес:
— Ваше Величество и вправду думает, что лошади понесли случайно?
Генрих разом обернулся, словно услышал в траве шуршание ядовитой змеи. Все его величие вмиг пропало, и на смену ему явилась тревога, совершенно нескрываемая тревога. Дрожащим голосом король произнес:
— Что вы хотите сказать?