— Они убьют меня, друг мой! Именно они — я уверен!
Он так побледнел и перепугался, что Пардальяну стало его жалко. Чтобы избавить короля от мрачных мыслей, он бодро ответил, хотя в глубине души вовсе не был так беззаботен:
— Ну что вы, они до вас еще не добрались! У вас есть преданные друзья; они тайно охраняют вас… тайно, потому что и злоумышленники действуют втайне. Я о другом, государь: вы понимаете теперь, почему сыну моему необходимо бывать на землях госпожи аббатисы и в самой деревне Монмартр. Он стережет свое добро -это его полное право.
— Конечно, черт возьми! — воскликнул Генрих (зловещие мысли оставили его). — Я бы на его месте поступал так же!
— Рад слышать это от Вашего Величества. А злосчастное дело у Монмартрского эшафота объясняется совсем просто… Да, я знаю — Вашему Величеству представили все в дурном свете. В действительности же, государь, там замышлялось самое обыкновенное убийство по самому подлому из поводов — с целью грабежа. Мой сын защищал жизнь и достояние по тому же праву, по какому прохожий ночью отбивается от вооруженных разбойников.
— Если так, то он был прав! — ответил Генрих, даже не подумав, что оскорбительные слова, употребленные Пардальяном, относились к войскам его министра, а, значит, отчасти, и к нему самому.
На самом-то деле Пардальян имел в виду только Кончини, король же решил, что речь идет о церковниках. Про солдат он даже не вспомнил — это были покорные и безответные машины.
— Я велю Сюлли прекратить поиски, — сказал король.
— Нет-нет, Ваше Величество! Очень прошу вас — мне нужно, чтобы они продолжались! Велите только ему с начальником полиции не трогать Жеана Храброго. Пока он не совершит ничего противного закону и справедливости, это должно само собой разуметься.
— Как вам будет угодно, — равнодушно, но твердо ответил Генрих IV. — Только объясните мне, Пардальян, раз вы все знаете: откуда ваш сын взял под эшафотом порох и как ему удалось спастись от страшного взрыва, погубившего столько жизней?
— Все очень просто, — с улыбкой сказал Пардальян. — Под эшафотом есть подземелье, о котором никто не знает. Там-то принцесса Фауста и зарыла пресловутые миллионы, которых все кругом домогаются.
— Надо же! — изумленно воскликнул Генрих. — Так вот почему ваш сын оказался там! Ну, а порох?
— Принцесса, — ответил Пардальян, — знала, что клад попытаются похитить, и заранее приняла все меры. Прежде всего — внесла залог аббатисе, чтобы все решили, что клад в аббатстве.
— А клад меж тем лежал посреди площади, где ходят все, кто угодно! — воскликнул Генрих, все более разгораясь любопытством. — Недурно придумано!
— Да-а… — с протяжным вздохом согласился Пардальян. — Воображения принцессе хватало — уж я-то знаю…
Он помолчал, глядя в пространство. Мысли шевалье витали в том времени, когда он вел ожесточенную борьбу с гением зла по имени Фауста.
— Продолжайте, друг мой, — взволнованно проговорил король, желая отвлечь его от черных дум.
Пардальян встрепенулся:
— В подземелье есть пещерка, в которой Фауста оставила целый арсенал с порохом и пулями, так что можно выдержать настоящую осаду. Позднее, в Севилье, она раскрыла мне секрет и рассказала, как незаметно проникнуть туда. Я там побывал и увидел: в пещере нет съестных припасов.
— Но это же неправильно! — воскликнул король. — При осаде мало иметь оружие для защиты — нужны еще средства для поддержания жизни!
— Совершенно верно, Ваше Величество. Продовольствие туда я приносил сам, а когда оно портилось, заменял… Кроме, конечно, вина: оно там состарилось и стало настоящим нектаром. Как видите, государь, мой сын получил возможность сражаться оружием принцессы Фаусты.
— И питаться отцовским провиантом, — засмеялся король. — Ну, теперь все понятно! Ваш сын взорвал эшафот, а сам спрятался в пещере. Правда, надо было еще поджечь порох и добежать до пещеры, пока не прогремел взрыв… Тыща чертей! Славный, однако, парень ваш сынишка! С ним надо держать ухо востро! -
Пардальян благодарно поклонился. Такой комплимент дорогого стоил.
Генрих, разумеется, заметил, что Пардальян добровольно открыл ему, где зарыты миллионы, и он был весьма признателен за такое доверие, хотя и словом об этом не обмолвился.
Аудиенция закончилась; Пардальян добился своего — нейтралитета короля. Он прекрасно понимал: милость Беарнца к его сыну зиждется на эгоизме и страхе. Ну и что же? Главное — он не будет мешать. Что касается Кончини, д'Эпернона, монахов, Леоноры Галигаи с Марией Медичи — то все они в глазах Пардальяна были мелкой сошкой. Уж с ними он как-нибудь справится.
Итак, он попросил дозволения выйти из кареты и подозвал сына к себе.
Генрих же, не выходя наружу, пригласил к себе всех сановников. Те поспешно подошли. За ними в отдалении сгрудилась толпа любопытных. Генрих высунулся из окошка и громко, так что было слышно даже в задних рядах затаившей дыхание публики, объявил:
— Вас ввели в заблуждение, Неви. Господин Жеан Храбрый -дворянин, честь и мужество которого достойны всеобщего уважения. Он спас мне жизнь, рискуя собственной.
Слова короля встретила гробовая тишина. Д'Эпернон, ни жив, ни мертв, проклинал в душе все на свете.
Кончини был вне себя; рот его кривила злая усмешка.
«Если бы не этот чертов разбойник, — думал он, — король бы уже погиб и я бы властвовал королевством. Нет, сын Пардальяна, ты от меня не уйдешь! Я тебя раздавлю, как мерзкую гадину!»
От ярости и отчаяния он позабыл всякую осторожность. Хотя итальянец отнюдь не принадлежал к числу друзей короля, он выступил вперед и громогласно произнес:
— Ваше Величество! Этот мужественный и честный дворянин был у меня на службе. Я мог бы вам о нем немало рассказать.
Генрих IV свысока, по-королевски, поглядел на него и сухо ответил:
— Не стоит, сударь, — я и так все знаю.
Но сын Пардальяна был из тех, кто всегда и немедленно поднимает брошенную перчатку. Он тоже выступил вперед и звонким голосом сказал:
— Нижайше прошу Ваше Величество: пусть господин Кончини говорит. Это мой враг, государь, — смертельный и лютый, его свидетельство будет драгоценно. Я обращаюсь также к другому моему врагу, герцогу д'Эпернону. Если будет нужно, я вызову также некоего монаха — третьего смертельного врага. Кончини, д'Эпернон, стоит ли посылать за этим достойным служителем церкви?
Весь он являл собой вызов. Королю показалось: в словах Жеана таится угроза. Что за угроза? Чего ожидать от этого дьявола во плоти, так похожего во всем на отца? Генрих подозрительно посмотрел на Кончини и герцога.
Кончини побледнел, задрожал и попятился назад, словно над ним уже навис топор палача… Д'Эпернон, напротив, выступил вперед.
— Вы с ума сошли? — еле слышным шепотом сказал он Кончини. — Осторожнее! Вы же погубите всех нас.
И поспешно объявил:
— Ваше Величество, я отдаю должное мужеству этого дворянина. Но объявляю при всех: он заблуждается, причисляя меня к своим врагам. Я никогда не забуду, что обязан ему жизнью моего сына Кандаля.
Пока герцог говорил, Кончини пришел в себя. Король ждал и его слов… К тому же флорентиец видел горящие глаза Жеана.
— Говори! — ясно читалось в этих глазах. — Только думай, что говоришь, — ведь я могу тебе и ответить.
Выбора у Кончини не было…
— Ваше Величество, — сказал он глухим от сдержанной ярости голосом. — Мы с этим господином действительно не любим друг друга, но я считаю своим долгом публично объявить, что признаю его честным человеком.
Жеан кивком показал, что удовлетворен. Глаза Пардальяна заблестели; он лукаво улыбнулся в седеющую бородку. Король хотел было спросить, о каком монахе говорил сейчас Жеан, но передумал: все равно, решил он, тот ничего не скажет. Генрих только громко произнес, обведя взглядом склонившихся в поклоне дворян:
— Господа! Объявляю вам, что господин Жеан — мой друг, а своих друзей, как вам известно, я в случае чего защищать умею. Не забывайте об этом.
Все головы склонились еще ниже, а затем вновь, как по команде, раздался дружный клич: