— Какая нам выгода от этого будет? — поддакнул своему повелителю его спутник, которому столкновение с табором явно не нравилось.
Цыганка ответила на улыбку короля, открыв два ряда жемчужно-белых зубок, а его спутника смерила презрительным взглядом.
— Мы не наведём на вас сглаз. И даже погадаем, не требуя позолотить ручку. Разве этого мало?
Король расхохотался:
— Такое нахальство обворожительно! — и, пресекая не терпящим возражений жестом недовольное ворчание поэта, он добавил: — Ну что ж, подберём этих скитальцев, не насылать же на себя порчу. Красивых девушек гневить опасно, особенно тех, которые ведут диалоги с нечистью…
Король вспомнил о хижине старого гугенота неподалёку от места встречи с табором. Её хозяин, Жозеф Вагабон, вёл отшельнический образ жизни и к тому же слыл глуховатым в силу возраста. Словом, представлял совсем малую опасность для разглашения тайн своих постояльцев. Ручаться же, что опасность отсутствовала вовсе, в то трудное время не следовало ни за кого и ни за что. К этому дому и направилась разношёрстная компания.
Чтобы не утруждать хозяина, девушки взялись сами накрыть на стол. Пища в жилище старика нашлась скудная, но королю хотелось не столько утолить голод, сколько выплеснуть терзавшую его тоску. Угадав его настроение, цыгане расселись вокруг него на скамейках и на циновках на полу.
Разговор начала бойкая девушка, убедившая его обеспечить им приют. Без обиняков она принялась выводить короля на откровенность в самых скользких вопросах: вероисповедание, политика, недавно заключённый брак… Поэт, поджидавший подвоха на каждом шагу, выразительными взглядами и демонстративными жестами старался пресечь рискованные темы. Цыганка же не удостаивала его ни малейшим вниманием. А король, напротив, только рад был высвободиться от роившихся внутри его тяжёлых дум. Позабыв об осторожности, он охотно делился своими переживаниями.
— Это уже третий раз, когда мне приходится менять конфессию, — негромко озвучил он главную причину своих душевных мук.
— Придётся ещё столько же, — спокойно заметила его собеседница.
Король в изумлении отпрянул от такого страшного пророчества, произнесённого столь хладнокровно.
— Что такое для тебя религия? Разве действительно имеет принципиальное значение, справлять ли богослужение по протестантскому или католическому обряду?
Этот вопрос донёсся из угла, где в полутени примостилась на шатком деревянном табурете вторая цыганка. Носившая имя матери короля. Тот, к кому она обращалась, обернувшись, встретился с ней взглядом и уловил в сверкании её изумрудных глаз неподдельное сострадание.
— Разумеется нет, — со вздохом ответил он. — Если Бог существует, если он так велик, милосерден и прекрасен, как принято о нём говорить, он точно не желал бы, чтобы во имя него шли войны. Я привержен кальвинизму только потому, что такова была воля моей покойной матушки, и я в отчаянии от необходимости предать то, чем она дорожила. Самому же мне нет никакой разницы, посещать ли мессу.
Поэт готов был рвать на себе волосы, услышав столь прямолинейный ответ, с потрохами выдававший недопустимые мысли его господина. Цыганка со своего места в углу снова заговорила:
— Тебе действительно шесть раз за жизнь суждено сменить веру. Но пусть твоя совесть будет спокойна: великая цель, которой являются мир и объединение королевства, сто́ит таких мер. И твоя мать, как и Бог, чью позицию ты определил, не потребовала бы от тебя упорствовать в религиозном фанатизме вопреки здравому смыслу и благу тебя и твоего народа.
Приободрённый её словами, король заговорил с ещё бóльшим воодушевлением:
— У меня скованы руки, обрезаны крылья. Минувшей ночью я сохранил свою жизнь, но как теперь распорядиться ею? Ради чего мне статус короля, когда я лишь бесправный пленник, презирающий сам себя за бездействие и бессилие? Всюду либо предатели, либо насмешники, либо такие же страдальцы, как я сам. Принцесса, с которой мы дали друг другу клятву верности, принадлежит ненавидящему меня роду. Дочь отравительницы моей матери, сестра убийцы моих подданных, сможет ли она стать мне другом, когда её заставляют видеть во мне врага? Я не знаю, кому верить, и в окружающей меня лицемерной толпе так легко спутать истинных доброжелателей с притворщиками…
— Супруга, вероятно, всё же достойна твоего доверия, — заметила цыганка, которая изначально вела разговор. — Хоть вы и принадлежите враждующим партиям и разным династическим домам, любовь выше этого. А у вас ведь она есть.