В воздухе повисло молчание. Король невольно обернулся на девушку, по-прежнему тихо сидевшую в полумраке.
Традиционно слывший ветреником и дамским угодником, он легко увлекался, но никогда не испытывал глубоких чувств и, оказываясь в обществе красавиц, обычно не мог предпочесть одну, проявляя равную учтивость и галантность к каждой. Те, кого он всё же порой выделял, делались его возлюбленными лишь на краткий срок, да и в течение этого срока не царили безраздельно, а соседствовали в его сердце.
Сейчас же, глядя на двух цыганок, он отдавал себе отчёт, что обе не уступали друг другу в красоте, хотя красота их и была разного толка. Пожалуй, ему с его горячим южным темпераментом скорее подходила более разговорчивая из девушек. От неё веяло смелостью и яркой самобытностью, её граничащие с дерзостью манеры словно бросали миру вызов. На её фоне терялась неброская прелесть её скромной подруги. Тем не менее мысли короля всецело поглощала вторая, хотя она вовсе не ставила себя в центр внимания, ненавязчиво расположившись в тени и вступая в разговор лишь изредка. Между тем он постоянно помнил о ней, чувствуя на себе её взгляд искоса, и теперь замялся при упоминании об их любви с принцессой: необъяснимая робость мешала ему в её присутствии говорить и даже думать о возможности отношений с другой женщиной, пусть и с законной супругой.
Угадав его смущение, зеленоглазая цыганка поспешила вставить своё мнение:
— Обстоятельства против вашего союза. И однажды судьба разлучит вас окончательно. Но до тех пор лучшее, что ты можешь сделать, это быть с ней честным. Принцесса ценит тебя и привязана к тебе, а душа её благородна, этого достаточно, чтобы она не совершила подлости против тебя, даже если ваши интересы зачастую не совпадают.
Король одарил девушку благодарным взглядом. Не претендуя задавать тон в беседе, она вмешалась за весь вечер только дважды, и оба раза именно тогда, когда ему требовались слова поддержки и утешения. Её взгляд и голос питали его верой, придавали сил и лечили израненную за последние недели душу.
В последующие дни хижина на отшибе служила пристанищем для цыган, не спешивших покидать эти края, и двоих дворян, прятавшихся здесь от кишащего соглядатаями Лувра. Поэт постепенно смирился с необходимостью водить знакомство с бродягами и даже привязался к ребёнку из табора, найдя в нём благодарного слушателя своих стихов. Порой им с королём удавалось вырваться лишь на пару часов, иногда же, сумев усыпить бдительность дворцовых надсмотрщиков, они пропадали в парижском предместье сутки напролёт.
Несколько раз они тайно принимали в жилище старика кое-кого из приверженцев протестантской партии, с которыми держали совет о дальнейших планах. Запретные гости пробирались к ним в сгущавшихся сумерках и незамеченными уходили под покровом ночи. Чаще же двое дворян, нестерпимо уставшие от интриг и заговоров, предавались беззаботным развлечениям. Вместе с цыганскими мужчинами, презрев различие их сана, они на лоне природы упражнялись во владении шпагами, устраивая шуточные поединки в честь обеих прекрасных дам. Те своим цветущим обаянием поднимали настроение даже суровому хозяину дома, которого до глубины души тронуло, что постоялицы повадились прибираться в его комнатах и готовить на всех еду, приучив одичавшего за годы одиночества гугенота участвовать в общей трапезе.
Король и поэт предоставляли своим новым приятелям по очереди кататься на своих лошадях по шелковистым лугам, раскинувшимся за двором хижины. Особенно это пришлось по душе девушкам, не преуспевавшим прежде в верховой езде, но уже после нескольких попыток проявившим склонность к конным прогулкам.
С первой же ночи, проведённой королём в хижине Вагабона, цыганка, назвавшаяся тёзкой его матери, принадлежала ему. Она сама пришла к нему, когда уснувший дом погрузился в тишину. И он, как и днём при разговоре с ней, с трудом узнал сам себя, испытав несвойственную ему нерешительность.
— Я не привык церемонится с красивыми девушками, — обратился он к ней. — Тем, что мне нравится, я должен владеть — будь то королевство или женщина. Но ты пробуждаешь во мне особые чувства, в которых я ещё не разобрался, и они слишком возвышенно прекрасны, чтобы я мог без сожаления испортить их порывом похоти.
— У меня нет времени беречь честь и неприступностью завоёвывать уважение в твоих глазах, — страстно прервала его цыганка. Он не уставал восхищаться тому, с какой гордостью она держала себя: любая безродная девушка, предлагая себя королю, на её месте выглядела бы жалкой. Она же впервые заставила его задуматься, что любви чужды сословные различия, условности, правила приличия. Движимая ей, цыганка выглядела настолько настоящей, пропитывала каждый свой поступок такой уверенностью в своей правоте, что оставалось только преклоняться перед её непобедимостью. С ней у него пропадало ощущение превосходства и верховенства над всеми, в ком не течёт королевская кровь. Ведь цыгане живут отстранённо от дел государства, подчиняясь собственным законам, хозяйничая внутри табора на своё усмотрение и не признавая выше себя никого кроме неба. Дворянские привилегии, дворцовая роскошь — всё то, что он мог бы назвать в числе своих преимуществ перед ними, для них было иллюзорной мишурой. Зато они ценили свободу, которой обладали куда более пóлно, чем он. И эта девушка с таким родным для него именем и такими чарующими глазами доказывала ему, что свобода, когда она впитывается с молоком матери и становится неотъемлемой составляющей души, не исчезает и не разлагается. Не отменяет её и посещающая сердце любовь, которая воспринимается как рабство или унижение только мелочными и слабыми людьми.