Сын своего века

— И как же там, в твоём веке?

— Неплохо, хотя воздух не так чист, как в твоём.

— Вероятно, и трава не так зелена? — усмехнулся он.

Жанна даже обрадовалась, что он не буквально понял её слова, увидев в них лишь преукрашенно-восторженный комплимент тому миру, где он принял её как гостью. В самом деле, откуда могло ему прийти в голову, что некие неведомые его современникам явления вроде автомобилей и промышленных предприятий составят однажды угрозу для воздуха. Впечатлённый разделявшей их разницей в четыреста лет, Генрих, разумеется, отдавал себе отчёт, насколько многое должно было измениться за столь длинный срок. Но как угадать ему, в каком направлении происходили изменения, как построить предположения, в чём именно искать отличий…

— Что стало с моей Францией? И Наваррой?

Взгляд Жанны сделался усталым. Как держать ответ перед этим государем, требовавшим отчёт о произошедшем с его страной? Имела ли она право скрывать то, что ей было известно, если уж посмела своим вторжением в его мир поманить его шансом заглянуть в далёкое грядущее… Но в то же время стоит ли посвящать его в события, которые он не в силах ни предотвратить, ни изменить, смысл которых он, помещённый в рамки представлений своей эпохи, не сумеет постичь, а рассказ о которых заведомо расстроит его. Ради чего сообщать ему о свержении его династии и монархии в целом, о кощунственной расправе, учинённой в порыве революции очертеневшим народом над его останками… К чему вообще давать повод этому полному жизни и энергии мужчине в расцвете своей юности представлять свои останки. Предстоявший разговор обещал стать для неё необыкновенно трудным поиском равновесия между желанием утолить его любопытство и опасениями перед нащадностью правды. Наконец, медленно подбирая слова, она начала излагать то, что должно было ему понравиться.

— Франция не бедствует, народ не голодает. На вашей территории не идёт война — ни религиозная междоусобная, ни какая-либо иная. По-прежнему существует разделение христианства на протестантов и католиков, но они давно уже столь яростно не враждуют между собой, а спокойно соседствуют на общих территориях, справляя оба типа богослужений. Земли твоей Наварры составляют с Францией единое целое, и это государство занимает не последнее место в мире. Его уважают и с ним считаются, а населяющие его люди довольны своей жизнью.

— А я… — Генрих запнулся, — Мой вклад в историю имеет какое-то значение спустя века?

Жанна подняла на него глаза, проникнутые любовью, и на одном выдохе прошептала:

— Как ты сам думаешь? Я не доктор исторических наук и не эксперт по Франции времён Реформации, а всего лишь студентка, причём рождённая и живущая в другой стране за тысячи километров от твоей родины. Однако я в курсе мельчайших подробностей твоей биографии вплоть до твоего любимого сорта вина и умудрилась настолько проникнуться твоей судьбой, что влюбилась в тебя ещё до встречи. Разве не достаточно тебе одного этого обстоятельства, чтобы сформировать представление о том, забыто ли твоё имя и значим ли твой вклад в историю?

Неподдельное счастье, просиявшее на лице Генриха, дало ей понять, что их путешествие, несмотря на все риски, двусмысленности, злоключения, состоялось не зря. Нельзя было придумать лучшего подарка для её любимого, чем доказать ему нужность и целесообразность его деяний, позволить при жизни почувствовать себя вписанным в вечность и услышать эхо, которым отзовётся его имя в устах следующих поколений. Ей удалось окрылить и вдохновить того, кто ещё пару недель назад, потеряв надежду и смысл своего существования, ссутулившись под гнётом цепи бедствий, оплакивая мать и жертв Варфоломеевской ночи, не видел выхода из сомкнувшегося вокруг него лабиринта. Не об этом ли её предназначении упоминал профессор Бродячий, обосновывая роль современности в истории?

Король не посмел углубляться в расспросы. Он сознавал, как нелегко Жанне, избегая лжи, выбирать уместную для него правду из всего известного ей. Она же, напротив, постепенно разговорилась и уже более словоохотливо припоминала новые детали.

— Ваш родовой замок, в котором прошли ранние годы твоего детства, преобразовали в музей, и он поныне хранит воспоминания о тебе, воссоздавая их для посетителей. А в Париже, посреди моста через Сену, который ты прикажешь проложить, когда взойдёшь на престол, возвышается твоя статуя. Памятники тебе стоят и в ряде других городов Франции. Я знаю о них понаслышке и не видела их сама, но, если мне выпадет случай очутиться в тех краях, я обязательно с ними сфотографируюсь.