Генрих задыхался от усталости и волнения. Спешившись, он подхватил Жанну, на подъезде к дому уже еле державшуюся в седле.
Она собиралась вести себя спокойно, чтобы не делать ещё больнее любимому, которому и так было нестерпимо тяжело. Но, очутившись у него на руках после умопомрачительной скачки, вдохнув ставший бесконечно родным запах его кожи, она не сдержалась и зарыдала, прижавшись щекой к его груди.
Он не утешал. Рассеянно мял складки её одежды, временами поправлял спутавшиеся от ветра и прядями спадавшие на лицо волосы.
— Ради чего всё это нужно, — вырвалось у неё сквозь слёзы, — зачем нам даны эти дни, если мы всё равно не созданы для того, чтобы остаться вместе? Почему моё сердце настаивает, что в моей жизни нет и не найдётся никого ближе тебя, тогда как ты чужой моей стране, моему веку, всему, что окружало и будет окружать меня…
— Смотря во что ты предпочитаешь верить. Если ты находишь возможным переселение душ, значит не исключено, что ты и есть я, только в следующей земной реинкарнации. Если ты считаешь, что души бессмертны и их союзы заключаются на небесах один раз и навечно, значит коварная судьба сурово подшутила над нами, отправив отбывать срок в телесной оболочке в разные места и в разные века, но, соскучившись друг без друга, мы нашли способ её перехитрить и воссоединиться. Если ты веришь в неизбежность, значит мне суждено было встретить тебя, прежде чем стать королём, а ты была обречена на это путешествие на заре своей жизни. Если ты веришь в науку, значит чуда не происходит и ты просто помогаешь знакомому профессору в его эксперименте, а хорошо нам вместе, потому что у нас обоих уживчивый и общительный нрав.
— А во что веришь ты?
Генрих обнял её так крепко, что у Жанны захватило дух и застучало в висках.
— Я верю, что эти дни, проведённые нами вместе, необыкновенно важны для нас обоих. Я вижу, что делаю тебя счастливой, и не смей сомневаться, как несравненно счастлив с тобой я. Мне всё равно, случайность это или чей-то глобальный замысел. Мы так несопоставимы с тобой… Нельзя судить о нашем статусе, потому что так ценящийся моими современниками титул короля в твоём демократическом мире никчёмен. Нельзя сравнить и наш возраст, поскольку, воспринимая тебя в эти дни как свою ровесницу, я помню, что ты младше меня на четыреста с лишним лет. Нельзя говорить и о том, кто из нас добьётся большего, потому что, если даже моё будущее величие неоспоримо, на данный момент я ещё не совершил ничего, чем следует гордиться, тогда как твоё путешествие сквозь время достойно восхищения, а сотворишь ли ты впоследствии деяния, равные моей славе или перекрывающие её, не известно ни одному из нас.
Солнце почти совсем село. С концом лета день ото дня темнело всё раньше. Россыпь звёзд раскинулась по небу, и девушке подумалось, что если смотреть только ввысь, а не по сторонам, то небесный пейзаж ничем не отличается от того, который она сотни раз созерцала на своей подмосковной даче. Генрих тоже поднял глаза к светилам.
— Смотри, наша звезда наблюдает за нами. Для неё какие-то жалкие четыре столетия, разделяющие нас непреодолимой бездной, ничтожны. И, вернувшись к себе, ты обязательно найдёшь её, ведь она наверняка существовала давно до моего рождения и останется на небе надолго после твоей жизни. Если наше двухнедельное счастье вдруг покажется тебе чем-то отдалённым, неосязаемым, не имеющим никакого подтверждения, смотри на неё. Она была свидетельницей нашей любви и не позволит тебе чувствовать себя одинокой. Она будет передавать тебе от меня приветы, ведь отныне каждый мой взгляд на неё будет мысленно обращён к тебе, потому что она — единственное из моего века, что неизменным сохранится вплоть до твоего.
Жанна дрожала — то ли от ночной прохлады, то ли от леденящей душу диспропорции между вечностью Вселенной и быстротечностью людской жизни. Генрих притянул её к себе, стал растирать руками покрытые мурашками плечи.
— У меня будет и другое вещественное доказательство, — тихо созналась она.
— Да, фотография, — вспомнил Генрих. — Я рад, что она останется и у меня.
— Кое-что ещё. Я ношу под сердцем твоего ребёнка.
Жанна навсегда запомнила, как воспринял король Наваррский это известие, сколько противоречивых эмоций смешалось в его взгляде: от надежды, что частица его получит жизнь в далёком будущем, до отчаяния, что ему не дано ни воспитать, ни даже увидеть родного малыша от любимой женщины.