Параллельно возникавшие тем временем мысли Жанны отличались большей последовательностью: «Почти двадцать лет я храню в комоде тетрадь со стихами и фото в конверте. По возвращении в свой век я так и не продолжила поэму. У меня стал совсем иной взгляд на её главного героя. Не со стороны. Да и как описать дальнейшую его жизнь после Варфоломеевской ночи без учёта пережитого им в те дни со мной. А включить нашу историю я не могла, никто не должен прочесть её. Как никто не должен и видеть этот снимок. Интересно, какая участь постигла второй экземпляр — тот, который остался у короля? Цел ли он до сих пор, но надёжно спрятан где-то в тайниках Лувра? Или Генрих успел уничтожить его перед смертью, чтобы его сокровище не попало в руки посторонним? Или археологи давно уже откопали его, но выбросили как безделушку, не угадав уникальную ценность вещи и не узрев сходство мужчины с портретами первого Бурбона? Им ведь не пришло бы в голову допустить возможность фотокарточки, сделанной в XVI веке. Люди и впрямь не замечают очевидное, если заведомо считают его невероятным, лучшее подтверждение тому мой сын…
С годами он всё сильнее становится похож на того, на кого и должен. Сейчас он ровно в том возрасте, в каком был король тем августом нашего знакомства. В жестах, в мимике, в интонациях голоса сына я всё чаще вижу единственного человека, которого любила. Словно в насмешку над четырьмя веками истории он жив. Малыш даже умудрился родиться в один день со своим отцом, 13 декабря. Хотя у них 435 лет разницы.
Я дала миру нового Генриха, и одного этого достаточно, чтобы ни о чём не жалеть и никого не винить. Каждый из нас, связанных общей тайной, взял от экспериментального путешествия в прошлое то, что хотел и мог.
Профессор убедился в гениальности своего изобретения. И хотя после возвращения я никогда больше не пересекалась с семьёй Бродячих, вероятно, несмотря на научный фанатизм, он всё-таки не совсем лишён совести, раз не продолжил и не обнародовал свои опыты. Считать ли их удачными? С исследовательской точки зрения — да, ведь гипотеза подтвердилась. С человеческой же вряд ли, раз уж его сын потерял из-за случившегося лучших друзей и чуть не пал от руки воинственных католиков.
Эдуард больше всех пострадал в результате наших мартовских перипетий. В отличие от нас он почти не знал французского, не увлекался историей, не горел желанием опробовать прогрессивное изобретение, не жаждал пообщаться с королём Наваррским. Единственный из компании, он согласился на участие в эксперименте без малейшей личной заинтересованности. Двойная уступка двум близким людям: поддержать отца в его начинании и охранять невесту в опасном предприятии. И именно он в конце концов оказался козлом отпущения, которого все обвинили в предательстве.
Феликсу наше приключение далось легко, он только повзрослев осмыслил всю тяжесть пережитого своей сестрой, а тогда, как и положено ребёнку, просто ловил момент и впитывал незабываемые впечатления. Диана тоже получила свою долю пользы: как истинная журналистка, она в первый же день устроила королю настоящее интервью, выведав из первоисточника и его взгляды на религию, и отношение к Маргарите Валуа. Историки, ломающие головы над непрояснёнными вопросами той эпохи, обзавидовались бы ей.
Что касается меня, Эдик был отчасти прав, называя меня эгоисткой. Путешествие действительно затевалось полностью с учётом моих вкусов и пожеланий, а я ни во время его, ни первое время после не слишком заботилась о чём бы то ни было кроме собственных переживаний. Требовала, чтобы все меня жалели за мои страдания. На самом же деле мне выпало несравненное везение. Ведь счастлива я бы всё равно не стала. Диплом не привнёс бы в мою жизнь особых перемен к лучшему, а встретить любовь в своём веке я не сумела бы, потому что и до личного знакомства с королём уже берегла в душе его образ, невольно сравнивая с ним окружавших меня мужчин. Неспроста ведь у меня ни с кем не ладились отношения, и даже ухаживания Джона, в котором нельзя не признать все достоинства, о каких может мечтать женщина, я долго не принимала. Встреча с Генрихом же окончательно сделала ясным, что никого другого я уже никогда не подпущу к себе близко, не оскверню память о том, кто дал мне сына.
Джон стал для меня настоящим подарком судьбы. Глядя на него, немыслимо усомниться в существовании истинной бескорыстной любви. Страшно представить, каким тяжёлым испытанием стала для него жизнь со мной. Но без него я не справилась бы. Вернувшись из XVI века, я носила в душе тайну, а в чреве — ребёнка и, подавленная своей обречённостью на вечную разлуку с Генрихом, совсем не знала, как поступать. Только Джон смог не осудить и поддержать меня, подчинив ревность благородству. Я три года приходила в себя в этом тихом маленьком городе в кругу его родителей-эмигрантов, пока он доучивался в столице, чтобы обеспечивать в дальнейшем меня и приёмного мальчика, воспитание которого из уважения к выдающимся заслугам его отца расценивал как честь…»