Тебе, сынок, наверно, кажется логичным предложить мне в этом случае синхронно отмерить в его жизни такой же временной отрезок, который я преодолела в своей, и посетить тот год, в котором мы снова были бы сверстниками. Увы, и этот вариант нам не подходит. В его биографии, которую я изучила досконально, позже дня нашей разлуки нет ни одной даты, где стало бы уместно моё присутствие. В новых контекстах я оказалась бы для него помехой, а не опорой, а мне нестерпимо играть для него другую роль кроме той, которую я исполнила, вдохнув в него силы после опустошающей душу Варфоломеевской ночи. Мы всё равно не обрели бы вместе счастья: он не расторг бы брак ради меня, не объяснил бы своему окружению, кто я такая. Шагая от триумфа к триумфу, он лишь чаще спотыкался и оглядывался бы, если бы своим присутствием я подавала нам несбыточные надежды. Бередить раны, подвергать испытанию веру в непоколебимость нашей любви, пробуждать в себе ревность, в нём — раскаяние, а в нас обоих — сожаление… Уж лучше томиться в своём веке, пусть и не переставая скучать по нём.
Мне многое хотелось бы изменить и улучшить в его судьбе, но по той же причине, по которой я не взялась пытаться предотвращать резню гугенотов, я не рискну вмешаться и в другие события. Нам неведомо доподлинно, насколько прав профессор Бродячий, действительно ли всё прошедшее и грядущее внесено в скрижали времени нестираемой гравировкой. Вдруг мне не удастся ничего исправить, вдруг на моих глазах он будет страдать, а потом и умирать — ведь спасти его от преждевременной гибели тоже заманчивый повод перенестись в давно минувший век. Слишком мучительно переживать вместе с ним его беды, в отличие от него заранее зная, чем они обернутся. Люди привыкли воспринимать историю отстранённо, как нечто, с чем надо просто смириться, но для меня этот персонаж из учебников французских школьников — человек из плоти и крови, чьё дыхание я ощущала на своих щеках, чьи объятья согревали меня по ночам.
Жанна судорожно глотнула воздух и, чтобы совладать с волнением, сменила тему:
— Есть и другой способ приблизиться к нему. Не во времени, а в пространстве. Ты знаешь, я ведь так никогда и не побывала во Франции. Я имею в виду, в современной Франции. Только то путешествие во Францию XVI века… Хотя Джон, годами ублажавший мои фантазии и не жалевший сил, чтобы облегчить страдания моей неугомонной души, много раз предлагал мне поездку. Но что-то удерживало меня. В этом есть особый шарм: бродить по коридорам Лувра, понимая, что здесь же, след в след, ступает в своей эпохе Генрих. Только не по музею, а по замку. И если убрать злополучные несколько столетий, мы очутились бы с ним рука об руку на этой прогулке по одному и тому же месту. Даже ещё больше, чем в Париж, я всегда мечтала попасть в родной город твоего отца, в По. В родовое поместье, где с матерью он провёл первые годы своей жизни. Но я боюсь лишь разочароваться, не получив там вожделенных ощущений, не почувствовав следов незримого присутствия духа любимого. Боюсь убедиться, что сакральные для моего сердца места отнюдь не пропитаны по сей день его энергетикой, а представляют собой заезженные туристические достопримечательности, где вечно кишат равнодушные торопливые зеваки. Поэтому изо всех способов быть ближе к Генриху я предпочитаю смотреть на его звезду, как и велел он мне в нашу последнюю совместную ночь.
Сын короля Наваррского обхватил руками отяжелевшую голову.
«Выходит, сочинённая с ходу легенда Риты про пару, столетия назад избравшую HD 148427 символом своей любви, оказалась былью. Причём непосредственно касающейся меня. Сам того не подозревая, я давно уже ощущал связь со звездой своих родителей. Напрасно я так пренебрегал рассуждениями Риты, она ведь оказалась права и в угадывании моего гороскопа: если бы мама, познакомившись с королём Наваррским тем августом, осталась жить в его веке, я родился бы в мае 1573 года и действительно был бы Тельцом. Но она вернулась в ту же точку, из которой стартовала в своё путешествие, — начало марта 1988-ого — и вынашивала меня до декабря. Нормальный человек созревает за девять месяцев. В моём же случае день зачатия отделяет от момента рождения четыреста шестнадцать лет.