Мужчина закрыл дверь. В полумраке его глаза блеснули холодным светом.
— Скоро, Александр. Очень скоро.
Но мальчик не заметил, как дрогнул его голос. Не увидел, как сжались пальцы в кулак. Он только крепче прижал к себе маленькую игрушку — медвежонка, которого успел схватить перед тем, как всё изменилось.
Эрион, — мысленно позвал он, — я жду тебя. Приходи скорее.
А за стенами убежища ветер, которого не было, тихо шептал: Время идёт. И правда ждёт.
Прошло пару недель.
Александр сидел у низкого стола, с трудом удерживая в руках тонкий стилус. Перед ним лежал лист пергамента, испещрённый странными, угловатыми символами — они словно царапали взгляд, не желая складываться в понятные слова.
Напротив него, невозмутимая и строгая, восседала женщина в сером платье. Её волосы были стянуты в тугой узел, а глаза — холодные, прозрачные — не упускали ни одного движения мальчика.
— Пиши, — скомандовала она, указывая на строку. — Снова. До тех пор, пока не выйдет ровно.
Александр вздохнул, опустил стилус к пергаменту. Рука дрогнула — и очередной символ получился кривым, будто сломанная ветка.
— Неправильно, — женщина щёлкнула пальцами. Лист вспыхнул бледным огнём и обратился в пепел. — Начинай заново.
Мальчик сглотнул, но не возразил. Он уже понял: здесь не принято спорить. Здесь нужно подчиняться.
— Почему я должен учить этот язык? — спросил он тихо, беря новый лист. — Я знаю наш, королевский. Я могу читать, писать…
— То, что ты знал, больше не имеет значения, — её голос звучал как лезвие. — Здесь ты учишь то, что тебе положено. Это не обсуждается.
Александр опустил глаза. В груди ворочалась тоска — тихая, но неумолимая. Он вспоминал:
Эрион, смеющийся, когда они строили замки из песка…
Отец, обнимающий его перед сном…
Мама, поющая колыбельную…
Но эти воспоминания казались далёкими, будто из другой жизни.
— Смотри, — женщина подвинула к нему книгу. Страницы были заполнены теми же угловатыми знаками, но теперь они складывались в длинные строки, похожие на змеиные следы. — Читай.
Мальчик прищурился, пытаясь разобрать хотя бы одно слово. Буквы плыли перед глазами, сливались, превращались в бессмысленные кляксы.
— Я… не могу, — прошептал он.
Женщина медленно поднялась. В её руке появился тонкий прут.
— Ты можешь. Просто ты ещё не понял, что иного выбора нет.
Александр зажмурился, ожидая удара. Но вместо боли услышал тихий, почти незаметный звук — словно кто‑то прошептал его имя.
Он резко поднял голову.
— Ты слышал? — спросил он, оглядываясь.
— Ничего не было, — отрезала женщина. — Сосредоточься.
Но мальчик уже не слушал. Где‑то глубоко внутри, за страхом и усталостью, зажглась искра.
Это был голос Эриона. Или… его собственный? Александр сжал стилус крепче.
Я не забуду. Я не сдаюсь.
И снова опустил взгляд на пергамент. На этот раз его рука дрожала чуть меньше.
Малыш старательно вывел на пергаменте ряд угловатых символов — не идеально, но куда ровнее, чем прежде. Его глаза загорелись гордостью. Он вскочил, сжимая лист в руках, и бросился к «отцу», который стоял у высокого окна, глядя на безжизненный пейзаж за стенами.
— Папа, папа, смотри! — запыхавшись, воскликнул Александр, протягивая пергамент. — Красиво? Я сам написал!
Мужчина медленно обернулся. Его взгляд скользнул по строкам, затем — по сияющему лицу мальчика. На мгновение в его глазах промелькнуло что‑то неуловимое — то ли тень сожаления, то ли отблеск чужой, не своей радости.
— Да, — произнёс он сдержанно. — Неплохо.
Александр просиял. Ему не нужен был пышный восторг — достаточно было этого короткого «неплохо», чтобы внутри вспыхнул огонь удовлетворения.
— А можно я ещё? — он потянул «отца» за рукав. — Я хочу написать целое предложение! Или даже рассказ! Про замок и про Эриона…
Мужчина мягко отстранился.
— Не сейчас. У тебя ещё много работы.
Мальчик опустил взгляд на пергамент, затем снова поднял его, уже с лёгкой тревогой:
— Но я же хорошо сделал… Разве нет?
— Хорошо — это когда безупречно, — голос звучал ровно, без злости, но и без тепла. — Ты должен стремиться к совершенству. Иначе всё напрасно.
Александр сглотнул. Радость, только что согревавшая его изнутри, начала таять, оставляя после себя лёгкий холодок. Но он не отступил. Сжал лист крепче и тихо, но твёрдо сказал:
— Я буду стараться ещё больше. Только… можно потом я нарисую замок? Настоящий, как дома?
«Отец» замер на миг, будто взвешивая слова. Затем кивнул:
— После занятий. Если выполнишь всё, что задано.
Малыш улыбнулся — уже не так широко, но искренне.