Пленные понизили голос. Видимо, уговаривают «воскресшего», чтобы он все-таки попытался бежать. Он что-то отвечает, дрожа от холода и стуча зубами. Сомневается в успехе. Повторяет свою фамилию. Хочет, чтобы ее запомнили. Лейтенант из Тулы. Просит передать жене, Татьяне, что на этом кладбище… Мечтал вернуться, да не вышло… Так пусть же она приедет сюда когда-нибудь с детьми. Он будет ждать в сырой земле. Двое пленных с лопатами понимающе кивают, но отнекиваются. Сами не знают, доживут ли до утра. Здесь люди гибнут, как на фронте. Теперь дорога взбирается на пологий склон. Переговаривающиеся замолкли. Станислав шел в нескольких метрах от них и оглядывался вокруг, выискивая какую-нибудь высокую точку у обочины. Тихо, ни души. Фура уже поворачивала к кладбищенским воротам. Запавшие могилы в густом бурьяне, почти облетевшие деревья… Альтенберг подошел к пленным.
— Постойте, лейтенант…
Остановились все трое, оглянулись на окрик. «Воскресший» дрожал от холода в одном белье. Взглянул отрешенно и поднял руки.
— Да, понимаю. Стреляй!
— Ничего ты не понимаешь, — сказал Станислав, — и не должен понимать. Беги. Быстрее сматывайся.
«Воскресший» не верил ему. Стоял потупясь и дрожал. Станислава тоже бросило в дрожь от холода. Те двое, с лопатами, смотрели на него исподлобья, хмуро, озлобленно.
— Удирай, все равно убьет, — сказал один из них «воскресшему».
Станислав почувствовал, как кровь ударила в голову.
— Молчи! — бросил он резко. — Молчи сейчас и потом все молчите, если хотите дожить до утра. А ты, лейтенант, беги. Беги, говорят тебе.
Человек в нательном белье встретился с ним глазами, потом метнул взгляд на заросли, тянувшиеся неподалеку. Ему, видимо, было уже все равно. И вдруг припустил так, что засверкали босые ступни, поскользнулся на замерзшей луже и с размаху вломился в гущу терновника. Станислав смотрел, как он с трудом продирается сквозь путаницу ветвей. Подождал, пока беглец совсем исчезнет, потом снял с плеча винтовку и дважды стрельнул вверх. Лошадь, испуганная выстрелом, рванула фуру и с грохотом потащила в кладбищенские ворота.
После побега «воскресшего» прошло несколько дней. Все это время Станислав ждал какого-нибудь отзвука. Не залег же лейтенант под теплой периной у какой-нибудь вдовушки. Он должен был добраться до партизан или подпольщиков, у которых необычные обстоятельства побега не могли не возбудить живейшего интереса. Там, у кладбища, Станислав полностью открыл свои карты и был уверен, что его правильно поймут. По крайней мере четыре человека были свидетелями того, что он совершил. Надо надеяться, они понимали, что он рисковал головой. И готов был еще пойти на риск, но с той стороны никто не отзывался. Это упорное, глухое молчание удручало. Вдобавок, пропала Люся, которая хоть что-то могла объяснить. От Качаева узнал, что она больна гриппом и на работу выйдет только через несколько дней. Станислав даже не знал ее адреса. Затянувшееся молчание нагоняло на него апатию. На четвертый или пятый день в лесопилке к нему подошел Музалев. С едкой усмешкой и обидой в голосе сказал, что не обнаружил сегодня в условленном месте обещанной газеты. Станислав уловил иронию и с трудом сдержал вспышку гнева:
— Не беспокойся. Мы еще не взяли Москву.
Музалев потер рукой небритый подбородок.
— Это видно по вашему лицу, — нагло заявил он. — А газета… Уж больно вы приучили меня к чтению…
Альтенберг закусил губы, но обещал принести газету в ближайшее время. Пленный поблагодарил его, но не ушел.
— Что еще, Музалев?
Тот нерешительно откашлялся.
— Собственно… Видите ли… Впрочем, вы такой отзывчивый. Сами понимаете, что такое тоска по дому.
— Что ты хочешь этим сказать?
Музалев кивнул головой в сторону леса.
— Ностальгия.
— Что? Бежать надумал?
Тот слегка пожал плечами.
— Разве можно назвать побегом то, что делается с вашего согласия?
Станислав пригляделся к Музалеву внимательнее.
— Полагаешь, что я могу тебя отпустить?
— Не полагаю, знаю. Если бы не знал, не обращался бы к вам с этим.
Они посмотрели испытующе друг на друга.
— Послушай, — сказал Станислав, — у меня сбежало уже около десяти. В последнее время мне начали грозить отправкой на фронт. Я не боюсь передовой. Не в этом суть. Может… Я мог бы делать для вас что-нибудь более полезное, чем ежедневно приносить тебе газету. Я тебя, Музалев, отпущу. Давно уже думал об этом. Но запомни и скажи где надо. Я тоже хочу уйти отсюда. — Грохот перебрасываемой древесины заглушал его слова. Краем глаза он наблюдал, как пленные берут по две доски и, раскачав, забрасывают на штабель. — И еще одно. Будет хорошо, если оставишь следы крови. У меня репутация плохого стрелка. Хоть один раз попасть было бы очень кстати.
— Вы собираетесь меня ранить?
Станислав отрицательно покачал головой. Холодный ветер сдувал с досок опилки. Пришлось прищуриться, чтобы не засорило глаза.
— Нет. Сойдет куриная кровь. Только не оставь после себя перьев.
Музалев рассмеялся.
— Я знал, что с вами можно договориться. Есть еще просьба.
— Какая?
Музалев поправил на шее фланелевую портянку, которая заменяла шарф, и застегнул ватник.
— Речь не обо мне. О другом человеке.
— А ты? — удивился Станислав. — Хочешь тут остаться?
— Никто здесь не хочет оставаться. Но этот человек должен уйти как можно скорее. По жене истосковался, — Музалев обнажил зубы в улыбке.
— А ты не тоскуешь?
— Моя за линией фронта. Ей и так подождать придется… Это надежный человек… Скажет, что нужно. Он с неделю в нашей команде. Грузин. — Музалев показал глазами на пленного, бросавшего доски.
— Грузин? — переспросил Станислав. — И у него здесь жена?
Музалев прикрыл замешательство плутоватой улыбкой.
— Жена всегда старается быть поближе к мужу.
— Ясно, — сказал Станислав без особой убежденности. — Передай, чтобы попытался бежать сегодня. Только пусть не забудет оставить следы крови.
— Ладно, будет истекать кровью, как зарезанный баран.
Музалев ушел, довольный. Станислав видел, как он подзывает грузина, дает ему стальной скребок и они, усевшись верхом на бревне, принимаются очищать кору. Альтенберг встревожился. Он доверял Музалеву. Но то, что сказал ему, было равносильно окончательному переходу на ту сторону. И вызову, брошенному гестапо.
В сумерки того же самого дня грузин исчез в темной гуще кустарника. Станислав трижды пальнул ему вслед и, громко ругая беглеца, выместил свою притворную злобу на остальных пленных. Бранясь, он пригрозил, что будет стрелять в каждого, кто хотя бы протянет руку к лежащей в канаве картофелине. На следующий день собаки обнаружили следы крови, оставленные грузином, но это не спасло Станислава от явки к фон Граффу. К счастью, еще в двух командах также случились побеги, причем у наиболее ревностных конвоиров. Следовательно, он не был одинок. Между тем Станислава занимал вопрос, почему Музалев сам не воспользовался возможностью бежать, а уступил ее другому. Как-то во время обеденного перерыва заговорил с ним.
— Скажи, почему твой грузин так торопился покинуть лагерь? На генерала не похож. Полковник?
— Нет, Herr Post. Оружейник, — возразил Музалев.
— Я предпочел бы, чтобы его называли часовщиком, — сказал Станислав, подумав.
— Так точно! Часовщик.