Утром караульный принес завтрак: кофе, хлеб, масло и ломтик сыра. Станислав с трудом проглотил два кусочка. Около полудня почувствовал острую боль. Невыносимая резь в животе. Видимо, на нервной почве, но ему казалось, что у него заворот кишок. Его коллеги по гауптвахте начали звать врача. После долгого ожидания появившийся караульный сообщил им, что весь медперсонал лагеря выехал с утра в гарнизон. После атаки партизан на Шепетовку у врачей было работы по горло. «Тогда пришлите кого-нибудь из лазарета», — попросил тот конвоир, который наиболее энергично колотил в дверь. Приблизительно через сорок минут Станислав услышал быстрые шаги в коридоре. Вошли двое: неизвестный ему военнопленный в белом халате и Качаев. Решили, что без переводчика не обойтись, и его придали в помощь врачу. Выбор пал на Качаева. Станислав до сих пор не знал, что он в действительности из себя представляет. Сейчас он вел себя так, будто Станислава видел впервые. Официальным тоном переводил все, что ему говорили. Станислав наблюдал за ним исподлобья.
Лежа на железной койке с обнаженным животом и выполняя указания обследовавшего его врача, Станислав прикидывал, в какой степени можно доверять этому человеку. Сейчас ему, как никогда, требовалась его помощь. Понизив голос до шепота, он вынудил Качаева приблизиться поближе и склониться над ним. «Скажи Люсе», — прошептал он по-русски в тот момент, когда врач прикладывал к груди холодный стетоскоп. На большее у него не хватило ни смелости, ни возможности. Ему и так, в общем, казалось, что с точки зрения безопасности девушки эти два произнесенных им слова были лишними. Переводчик воспринял его просьбу с бесстрастным выражением лица.
Они оставили Станиславу какие-то капли, обнадежили, что ничего серьезного у него нет, и вышли из камеры. Однако к вечеру появились вновь. Врач-военнопленный путано объяснил, что заболевание не такое пустячное, как могло показаться вначале, и что он должен провести дополнительное обследование. У Станислава взяли кровь из вены и сделали какой-то укол. Затем вручили коробочку с порошками. «Боли могут повториться, — сказал врач. — Если это случится, обязательно примите порошок и запейте водой». Движением глаз он старался обратить внимание Станислава на содержимое коробочки. «Да, понимаю, — сказал Станислав, засовывая коробочку в карман. — Большое спасибо».
Они вышли. Когда, устав от болтовни, его коллеги улеглись на своих койках, Станислав вынул из кармана коробочку. Пальцами нащупал внутри клочок бумаги. На ней на корявом немецком языке было нацарапано несколько слов:
«Сохранять спокойствие. Гестапо не будет. Транспорт на фронт. Надо убежать из поезда. Сообщим, куда вы затем должны направиться. Записку проглотить».
Два дня спустя их освободили из-под ареста. Да, Леонов был неплохо информирован. В тот же вечер, стоя на поверке и слушая зачитываемые фамилии, Станислав был единственным, кто с нетерпением ждал, окажется ли и он в этом списке. Назвали всех троих. На Восточный фронт. Более двадцати конвоиров, вышедших из строя, стояли перед комендантом, угрюмо опустив очи долу. Фон Графф счел уместным произнести несколько возвышенных слов. Он выразил сожаление, что должен расстаться с такими закаленными воинами, столь безупречно несшими службу в тылу сражающейся армии. Но долг каждого из них состоит в том, чтобы принять личное участие в сражениях. Фон Графф напомнил, что всегда, когда ему приходилось делать подобный выбор, он не колеблясь отбирал самых достойных. И на сей раз поступил так же. Названным лицам выпала честь сражаться за фюрера и отчизну, а остающиеся в лагере могут только позавидовать той большой славе, какую они стяжают, захватив Москву.
После этой накачки они возвращались в казармы молча. В этот день с утра была почта. И Станислав получил письмо от матери. Он начал читать: «Мой дорогой Сташек!» Она писала, что его последнее письмо ее очень обрадовало. Как хорошо, что он все еще служит в этом спокойном и безопасном месте. К сожалению, она не знает, что это за место и что он там делает, так как многие фразы в письме были вымараны чернилами до такой степени, что ничего нельзя было понять. Но не важно, где он служит, лишь бы только ему не надо было подвергать опасности свою жизнь. Она ведь ему верит и знает, что он в любой ситуации сохранит человеческое достоинство. Кася тоже приписала несколько слов. Обе по ночам часто плачут и т. п. … Письмо навеяло грусть на Станислава. Вскоре ему придется прервать с ними всякую связь.