— И дочери, — заметил Кесарий.
— Да, Макрина куда сильнее в риторике и философии, чем Василий и Рира, — как о чем-то само собой разумеющемся сказала Феозва и продолжила доверительно:
— Понимаете, мне мама уже давно разрешила не выходить замуж. Во-первых, из-за этих синкоп и сердца… а потом, потому что я не хочу, и еще — надо было выбирать: или готовить мое приданое, или учить Ватрахиона. Но я же все равно не хотела замуж. Так что все хорошо получилось. Пусть Петрион учится. Для мальчика образование намного важнее, чем для девочки.
Она тряхнула головой, словно подтверждая свое решение.
— Василий всегда такой высокомерный, — вдруг сказала она. — Ему всегда хочется быть… самым-самым. Только Макрина может его осадить!
Кесарий улыбнулся.
— Макрина часто осаживает Василия? — спросил он.
— Да. И она ругала его за то, что он пользуется друзьями. Вернее, другом — вашим братом, Григорием… Вы не обиделись, Кесарий врач? — спохватилась она.
— Нет, нет. Значит, Макрина ругала брата? Вот как?
— Она говорит, что единственная жертва для общего дела допустима — только твоя собственная жертва. Нельзя ломать кому-то жизнь ради общего дела. Она считает, что Василий не вправе был принуждать вашего брата к пресвитерству и делать это еще вдобавок с помощью вашего отца.
— Отец высоко ставит Василия, — проронил Кесарий.
— Ведь это Василий заставил Риру стать чтецом, хотя Макрина и тогда была против. Она говорила, что он должен возмужать, что он еще незрелый юноша, маменькин сынок и более ничего…
Кесарий хмыкнул.
— … что он не может сам принимать серьезные решения. Но Василий надавил на Риру, и его рукоположили в чтеца. А теперь он видеть их всех там не может… в церкви Сорока Мучеников, я имею в виду. У Василия очень сильная воля. Неспроста он носит такое имя — «царственный» … А вы ведь тоже носите имя кесаря! — рассмеялась она.
— Да, — улыбнулся архиатр. — Я родился в Кесарии Каппадокийской в день рождения императора Константина. Отец привез всю семью в столицу, не знаю, из каких соображений. Было народное гулянье, веселье, столпотворенье, еле место нашли в гостинице, но маме не смогли найти повитуху, и меня приняла Мирьям, моя будущая кормилица.
— Двадцать седьмого февраля? Солнце в Рыбах? Вы поэтому «ихтюс» носите? — спросила девушка. — Рира говорил, вы сильны в науке о звездах.
— Солнце в Рыбах, да, — кивнул Кесарий. — Но ношу не поэтому. Это мне Навкратий свой «ихтюс» подарил, давно, перед своим крещением. Я же так и не крестился до сих пор. А в науке о звездах много намешано — особенно, когда говорится о судьбе.
— Но там же не все о судьбе — вот, например, погоду можно предсказывать… и затмения… Это сложно очень, мне кажется. Я хотела бы изучить астрологию — чтобы уметь самой рассчитать время Пасхи, например. Это очень интересно. Или апокатастасис — когда все планеты и созвездия снова возвращаются на свои места…
— Я могу тебя научить, как рассчитывать Пасху, если хочешь, — предложил Кесарий.
— Правда?
— Конечно. Только завтра — сейчас уже вечер, время ужина и отдыха.
Феозва немного расстроенно кивнула.
— Значит, о помолвке речи не было совсем? — снова спросила она, помолчав.
— Нет, дитя — я ума не приложу, откуда Рира это взял.
— Вомолох! — в сердцах сказала дочь Эммелии. Кесарий рассмеялся.
— Он знал, что я сразу поверю. Это же так логично! Я — сестра Макрины, и мы похожи, как сестры, и я младше… ну вот, а вы же… в общем, вся эта история про реку Ирис…
Кесарий закусил нижнюю губу.
— Простите! — вскрикнула Феозва. — Я вас обидела, простите! Я совсем глупая, да? Кесарий врач, я ни капельки не верю в то, что про вас говорят в Кесарии Каппадокийской! И Макрина не верит и никогда не верила! Она… она… вы для нее, как… как брат, как Навкратий…
— Я испугал тебя, дитя мое? — сказал Кесарий ласково. — Это мне следует попросить у тебя прощения. Не обращай внимания. Это я так… задумался…
— В нашем доме этому никто не верит, Кесарий врач! — с жаром продолжала Феозва. — Никто! И мама не верит! Даже Василий не верит!
Ее щеки пылали.
— Никто не верит? — задумчиво переспросил Кесарий.
— Бабушка Макрина сразу сказала, что это глупости. Я знаю, я ей рассказывала — она уже глухая была, едва слышала. Так она, Кесарий врач, вот так вот сделала рукой, — Феозва махнула рукой так, что кодекс полетел на землю, — и как топнет, и даже прикрикнула на меня, что я чепуху ей рассказываю. «Кесарион! — говорит, — Кесарион! Золотое сердце! Бедный мальчик! Какой он несчастный! Какие испытания!» Она вас очень любила.