— Кесарий, нельзя ли сказать мар Йоханнану, чтобы он поскорее переходил к делу? — сказал Василий.
— Нет, было бы очень невежливо его перебивать. Это только пока еще вступление, — ответил Кесарий.
— Тогда… тогда не надо все это так подробно переводить, — почти попросил Василий.
Кесарий сделал вид, что не расслышал.
Тем временем Хрисаф разыскал и привел Абсалома. Хрисаф сел подле Крата, а Абсалом как-то сразу слился с толпой сирийцев, благочестиво слушающих своего предводителя.
— О, кормчий и парус церкви! О, крылья большого орла, данные ей! — продолжал переводить безжалостный Кесарий. — Мы услышали, что не все разделяют твое рвение к единству в никейской вере, и долго рыдали, наложив на себя пост и одевшись во вретище. А потом мы решили посетить тебя, чтобы укрепить дух твой!
— Дух, и верно, от них весьма крепкий, — заметил Навкратий.
— Александр, дитя мое, — сказала Нонна, — спроси их, пожалуйста, не желают ли они с дороги в баню.
— Василий, ответь им что-нибудь приветливое и предложи им баню! — потребовала Эммелия.
— Подойди же к нам поближе, Василий, не смущайся! — повторил Кесарий, делая пригласительный жест.
Василий медленно, шагом человека, идущего на казнь, приблизился к мар Йоханнану и проговорил:
— Мир тебе, отче!
Огромный, отдаленно похожий на Навкратия, сириец зашевелил густыми бровями, издал ликующее восклицание и, как каппадокийский бурый медведь, начал мять тощего пресвитера в своих объятиях.
К нему быстро присоединились другие сирийцы, которые целовали Василия и хлопали его по спине.
Наконец, не без помощи Кесария и Абсалома, Василий высвободился и, все еще переводя дыхание, вымолвил:
— Мне весьма дорога ваша дружба и поддержка, о братия! Позвольте мне предложить вам баню с дороги, а потом мы разделим нашу трапезу и преломим хлеб!
После этих слов, переведенных Кесарием, в стане сирийцев произошло замешательство. Потом мар Йоханнан скорбно воздел руки и проговорил что-то, а все сирийцы воодушевленно закивали и зацокали языками.
— Что они говорят, Кесарий? — тревожно спросил пресвитер.
— Они поклялись не мыться до победы никейской веры, — сообщил Кесарий.
— Нет, это уже слишком! — воскликнула Эммелия.
Бородатый сирийский атлет с интересом посмотрел в сторону заговорившей женщины. Кесарий что-то сказал ему, и он начал усердно кланяться в ее сторону, а за ним и все его сородичи.
Эммелия сдержанно поклонилась в ответ и, подойдя к ним, продолжила:
— Думаю, что в знамение вашего дружества и братства, а также ради радости встречи, вы должны отменить столь неразумный обет!
Кесарий странно долго переводил ее слова, и мохнатые брови на лице главного сирийца то сдвигались, то раздвигались. Потом мар Йоханнан обернулся к остальным и заговорил на своем странном гортанном наречии. После его слов на лужайке перед домом Эммелии воцарилась тишина, сменившаяся затем нестройным гомоном, потом все снова стихло. Сириец низко поклонился Эммелии и разразился пространной речью.
— В двух словах, тетя Эммелия, ради братской любви и ваших великих добродетелей, как матери Василия и образца для всех жен в ойкумене, они пойдут в баню, — сказал Кесарий.
20. О Кесарии, Абсаломе и садовой тележке
Этот долгий вечер не закончился и с полночью — Кесарий с матерью и Эммелией сидели на веранде. Снаружи доносились веселые голоса Феозвы и Келено: «Как темно!» — «Мне страшно, сестрица!» — «Чьи там глаза в кустах?» и возгласы Риры: «Василий, посвети!»
Кесарий только теперь позволил себе улыбнуться.
— Ты видишь, какая у нас в семье гражданская война, — покачала головой Эммелия, продолжая разговор.
— Это вполне естественно, — успокаивающе ответил Кесарий. — Это пройдет.
— Василий убьет себя! — сказала Эммелия, возвращаясь к теме, которая, по-видимому, уже неоднократно обсуждалась сегодня на веранде. — Для того ли он учился в Афинах, чтобы день и ночь заниматься церковной политикой? С его-то здоровьем? И втягивает Григу, тоже больного… Почему у твоего брата нет твоей твердости, о Кесарий!
— Александр пошел в своего отца, а Грига — в деда, в моего отца, — сказала Нонна с покорностью своей доле.
— Нет, мама, мы с отцом не схожи, — категорически заявил Кесарий с неожиданным жаром.
Женщины понимающе переглянулись.
— Отчего ты не сказал мне о том, что стал военным архиатром? — попыталась продолжить Нонна, а Мирьям сокрушенно покачала головой.