Он поднял сжатую в кулаке руку вверх — то ли клянясь богам, то ли угрожая каменному Константину. С крыши базилики что-то крикнули, кажется, крики были о Христе. Юлиан не повернулся в ту сторону.
— Я выпущу всех галилеянских епископов из ссылки, о глупец Константин! Ты хотел их примирить на соборе, примирить этих собак и свиней! Вот они вернутся сейчас из ссылки, эти злобные необразованные твари, и будут пожирать сами себя, подобно детям ехидны. И я, в отличие от тебя, не буду их мирить, бегать за Афанасием и слушать малограмотного деда из Мир Ликийских. Я — Гелиодром, и я иду за Гелиосом.
— Верни Хи и Ро, пока не поздно, — раздался голос позади него. — Верни, младший Флавий.
Юлиан обернулся, желая видеть сказавшего такую дерзость. Но высокий воин в плаще времен Диоклетиана и не прятался.
— Я — Кирион, — сказал он с достоинством, даже не будучи спрошенным, и вошел в базилику.
Юлиан побледнел и прошептал своему спутнику в плаще префекта:
— Как только народ из базилики начнет расходиться, арестуй этого Кириона. Без шума.
Он зорко посмотрел на людей, стоящий у колонны. Вот и Кесарий архиатр, он стоит, с благородно и независимо поднятой головой, на груди — рыбка-ихтюс… Что ж… Это — как в игре в мяч, только теперь не ты, Кесарий, будешь подавать.
— Орибасий, — произнес он. — Я беру его. Только не вздумай ревновать, — хохотнул император. — Ты и так чрезмерно ревнуешь меня к Саллюстию.
Врач-неоплатоник в роскошном плаще с золотым горгонейоном и философ-теург улыбнулись шутке императора и друга, буравя друг друга ненавидящим взглядом.
А с крыши дома взволнованные наблюдатели увидели, как два центуриона подвели Кесарию вороного оседланного коня, и как он прыгнул в седло, чтобы следовать за процессией. Рядом с ним на караковой лошади, едва несшей его тушу в блестящем плаще, красовался Митродор.
— Слава Асклепию, — прошептал Каллист. — Кажется, Кесарий принят в новый императорский двор.
Филагрий, шумно выдохнув, кивнул. Трофим прижал обе руки к груди и улыбался, покачивая головой, как безумный.
Процессия тем временем миновала площадь, и у самого дома Кесария Юлиан подозвал всадника на вороном коне к себе. Кесарий, повинуясь, спешился и подошел к колеснице, поприветствовал императора и положил к его ногам пальмовую ветвь.
— Я рад, что ты среди моих друзей, благородный Кесарий врач, — проговорил Юлиан, проводя тылом руки по своей густой бороде. — Ты, как я знаю, не только врач, но и славный воин. Поприветствуем же друг друга по старинному римскому обычаю!
И они несколько раз ударили правыми предплечьями, сцепив ладони, при этом Кесарий заметно побледнел.
Лампадион вскрикнула, словно от боли, и закашлялалась.
— Вот так, — довольно произнес Юлиан, медленно отпуская правую руку Кесария и не спуская буравящих глаз с его лица. Тот молчал, не отводя взора.
Посидонию на мгновение показалось, что это Дионис стоит перед Пенфеем-царем. Только на лице Кесария не было улыбки, которая осеняла лицо божества.
— Молодец! — почти крикнул император, осклабляя рот в усмешке, и несколько раз ударил ладонью в тяжелой золотой полуперчатке каппадокийца по плечу — правому. Кесарий пошатнулся, но устоял на ногах.
— Что ж он делает… — простонал Трофим, хватаясь за голову. — Благие боги!
— Следуй за мной, Кесарий, — снова усмехнулся Юлиан. — Сегодня я намерен совершить торжественное погребение моего брата, великого императора Констанция, столь много облагодетельствовавшего тебя. Я хочу видеть тебя на этом печальном торжестве. Мое горе об умершем скрасит то, что лучшие его слуги достались мне как бы по наследству. Я благодарен за это богам.
И Кесарий, повинуясь знаку императора, вскочил в седло, схватив поводья левой рукой. Лицо его было бледным, словно вся кровь отлила от него. Орибасий окинул нового архиатра с головы до ног презрительным взглядом, а пергамец Саллюстий поморщился, скрывая усмешку, и отвернулся.
— Волнуется, — проговорил Филагрий.
— Он ранен, — коротко сказал Трофим и бросился вниз, вслед за Лампадион. Никто не понял его слов. В толпе внизу стоял шум: «Кирион! Кирион! Ищите Кириона! Что это за демон-то был?»
…Кесарий вернулся поздней ночью, когда Каллист с учениками ждали его за накрытым столом в триклинии.