Кесарий смотрел на него, не перебивая. Посидоний, все так же играя хирургическим ножом в тонких сильных пальцах, продолжал:
— Нужна жертва за мир. Нужно умереть — тогда можно преодолеть эту Ананке, эту слепую судьбу. И это я нахожу в высшей степени благородным…
— Я тоже, — ответил неожиданно Кесарий.
— Вы… тоже хотите совершить самоубийство? — выпалил Посидоний.
Зависла тишина.
— Я хочу умереть со Христом, — наконец прозвучал ответ Кесария. — Он умер, убивая судьбу. Всякий, кто умирает с ним, вырывается из-под власти судьбы.
— Вы хотите стать христианским мартиром? — в ужасе вскричал молодой врач, кидаясь к нему и целуя ему руки. — Нет, Кесарий врач, умоляю, нет — не делайте этого!
— Успокойся, дитя мое, — проговорил Кесарий, обнимая Посидония. — Я еще не дорос до мартирии. А вот тебя я хотел бы порадовать. Император Юлиан предложил мне найти двух способных молодых врачей для обучения в Александрии. Единственное условие — чтобы они были эллины. Так что вы с Филой вполне подходите.
С этими словами он отобрал у Посидония хирургический нож.
— Бабушка, так мы едем или нет в Новый Рим к Пантолеону? К базилике? Ты все никак не можешь решиться, все откладываешь! А я уже скучаю по Новому Риму! И мы то собираемся, то отменяем все! Сил моих больше нет!
Леэна не отвечала Финарете, покрыв голову почти по глаза темной паллой. Наконец она ответила, и голос ее звучал глуховато:
— Едем. Ты права, сколько можно откладывать. Скоро год, как я там не была.
Император Диоклетиан отпил из хрустального кубка и похлопал по плечу молодого человека, только что представленного ему.
— Пантолеон, сын Евсторгия? Это тебя рекомендовал наш знаменитый никомедийский врач Евфросин как своего лучшего ученика?
— Да, Domine, — ответил, склонясь, юноша в дорогих одеждах.
— У тебя приятный голос, сынок, и лицо искреннее, — заметил император. Ему ли, сыну вольноотпущенника, не знать этих лицемерных мальчишек, льнущих к трону, стремящихся на любую должность при дворе, лишь бы сделать карьеру, лишь бы обогащаться и обогащаться.
— Я хочу, чтобы ты стал моим личным врачом. Моим… и еще врачом императрицы.
В толпе придворных, похожих на безликую завесу из пурпура, шелка, золота и драгоценных каменьев, прокатился ропот.
— Да, ты будешь одним из наших врачей — я никого не прогоняю, вы, трусливые врачишки! Знаю, что вы готовы сожрать друг друга. Еще с времен вашего Галена повелось у трона императорского грызться как собаки за кость. Этот мальчик не отнимет ни у кого кусок хлеба… и бокал фалернского, — добавил Диоклетиан. — Тем более что он последователь не Галена, а Великого Вифинца, так ведь?
Пантолеон поклонился, прежде чем ответить. Его лицо оставалось спокойным, только рыжие кудри еще больше оттенили бледность кожи.
— Да, я разделяю философское учение об «онках» и «движении к тонкому» Асклепиада Вифинского, а кроме того, в меру своих способностей постарался овладеть его приемами лечения, основанными на этой философии, при которой лечить следует безопасно, легко и приятно, приводя застоявшиеся онки в движение.
Диоклетиан медленно встал с трона и с размаху ударил его по плечу, но юноша устоял.
— Ну, вот что, — скрипучим стариковским голосом сказал земной бог. — Есть у меня один заложник, кесарский сынок, с Оловянных Островов, от дикарки тамошней прижитый…
Свита услужливо захихикала. Леэна, еще не привыкшая к своей роли маленькой кувикуларии и «живого украшения императрицы», заплакала — ей было жаль Леонту и неизвестного заложника. Что Леонте повелят с ним сделать? Отравить?
— Не реви, — ущипнула ее старшая кувикулария императрицы. Леэна хлюпнула носом. Императрица протянула руку, унизанную перстнями, и, ласково улыбаясь, погладила девочку по голове. «Ты мое маленькое любимое сокровище, не плачь!» — шепнула она, и Леэна смолкла. За три дня она уже полюбила молодую, красивую, всегда улыбающуюся и всегда добрую к ней, Леэне, императрицу Валерию. Она услышала краем уха слова Валерии: «Меня саму воспитывала мачеха. Мне ли не знать, что это такое? Все сердце она мне выпила своей жестокостью, вот и нездорова я теперь».
Диоклетиан тем временем продолжал, обращаясь к Леонте:
— Заперся у себя, не ест, не пьет, уморить себя решил. Вылечишь у него это душевное помешательство? Ты, раз сам последователь Асклепиада Вифинского, значит, тоже чудеса творить можешь, как и он?