— Достаточно, чтобы доказывать нашим епископам, что они неправильно верят! — засмеялся Кесарий.
— Нет, я не про то… Как тебе сказать… Ты только не обижайся… Ты же христианин?
— Ну да, — Кесарий снова рассмеялся, запрокинув голову и отбрасывая со лба мокрые волосы. — Не полностью, но на пути. Я не крещен, ты знаешь.
— Пусть. Но пред Юлианом ты стоял, как христианин.
— Да.
— Ты понимаешь… Все знают… Короче, христиане не боятся смерти и не любят жизнь, — выпалил Каллист.
Кесарий положил ему руку на плечо и улыбнулся — теперь грустно.
— Я не упрекаю тебя в трусости! — поспешно добавил Каллист. — Я ни в чем тебя не упрекаю! Ты вел себя в высшей степени благородно и прекрасно! Но я думал… вы так хотите умереть… Ну, вот про ваших мучеников рассказывают…
— Нас часто обвиняют в лицемерии, лжи, глупости… ты слышал сегодня.
— Вот, я тебя обидел… в такой день…
— Нет, нет! Я просто думаю, как объяснить тебе… Ты стесняешься спросить меня, вел ли я себя, как христианин, когда радовался, что остаюсь жить, а не иду на плаху?
Каллист молча кивнул.
— Я не знаю, Каллист.
— Как так?! — потрясенно спросил тот.
— Не знаю… Зачем я буду тебе лгать? Я не всегда поступаю, как христианин. Вернее, очень редко поступаю, как христианин. Поэтому и не принимаю крещения.
— Мне кажется, Кесарий, что ты как раз — настоящий христианин! — воскликнул Каллист. — В отличие, скажем, от епископа Пигасия, нашего нового главного жреца. Поэтому я хочу, чтобы ты объяснил мне — вы же любите жизнь, христиане! Почему вы так стремитесь к смерти?
— Ты правильно сказал — мы любим жизнь, — ответил его друг медленно, словно подбирая слова. — И мы не любим смерть. Совсем. Она — наш враг, потому что она — враг Бога.
— Почему же вы готовы умирать…
— …на каждом перекрестке?
— Я не имел в виду эту обидную поговорку.
— Она вовсе не обидная, если вдуматься. Мы бросаем смерти вызов. Но это страшно.
— Вот как… Но постой — вы бросаете, а ваш Бог? Он как-то потом вас наградит, или спасет… ну, тело, понятно, не нужно никому, а душу потом наградит и даст ей божественную радость? Так я понял? Вы ищете загробной радости после битвы со смертью?
— Нет, нет, нет! — Кесарий взмахнул руками. — Нет!
— Ты начинаешь сердиться.
— Не начинаю я сердиться. Бог победил смерть. Мы идем за Ним. Если мы искренне бросаем смерти вызов — мы встречаемся не с ней, а с Богом.
— Ну, вот это я и имел в виду.
— Мы, целиком, а не души, понял?
— О, вот это я никогда не пойму. Ваши мученики же не воскресли! Хотя я не сомневаюсь в их блаженстве.
— Они ждут воскресения.
— Ну, хорошо, это ты в это веришь. А если это обман?
— Да не обман. И не «верю». Я знаю, понимаешь, знаю, что Иисус воскрес. Внутри себя знаю. Ты же набросился на Пистифора, когда тот стал говорить несуразные вещи, потому что твой опыт тебе говорит иное!
— На Пистифора?
Каллист задумался.
— Понял. У вас есть опыт. Его нельзя передать словами… полностью, понятно для всех передать. А для тех, у кого такого опыта нет — не буду обсуждать, истинного или ложного, — это кажется странным, противоречивым и смешным. Это похоже на мистерии.
— Немного похоже, — кивнул Кесарий.
— То есть — смерти вы боитесь, как все, но вы словно через нее куда-то проходите. Я понял — вы любите жизнь. Даже такой, какая она здесь, полная страданий.
— В ней есть отблеск настоящей жизни, которой живет Воскресший из смерти Сын Божий.
— То есть Он воскрес и живой с телом, как человек?
— Да, гробница осталось пустой.
— Вот этого не может быть.
— Ты сам запираешь себя в замкнутый круг своим решением.
— Он, то есть, по-твоему, опять принял тело, которое, как я знаю, было изранено и изуродовано страданиями? Это нелепо, Кесарий!
— Я не про оживление трупов тебе толкую, а про воскресение мертвых. Есть разница.
— Если у тебя есть такой опыт, это не значит, что ты не обманываешься.
— А если у тебя нет такого опыта, это не значит, что те, у кого он есть, обманываются.
— Ну и где, по-вашему, сейчас Иисус?
— Где пожелает. Он Бог.
— А тело Его где тогда?
— Он с телом — где пожелает. Он одновременно Бог и Человек.
— А смертельные раны?
— У Него тело преодолевшего смерть. Он целиком свободен. Он свободен от смерти. Он убил ее своей смертью.
— Это поэзия и только.
— Это образ, потому что иначе не скажешь. Потому что опыт превышает слова.
— То есть вы говорите, что тот самый человек из Галилеи, которого убили, в том же самом теле, теми же ногами, ходит по дорогам ойкумены?