Каллист изумленно молчал, припоминая, где он мог до этого встречаться с дочерью Леонида.
— Твой друг так красиво говорил! — продолжала Финарета, не обращая внимания на молчание собеседника. — Он же был членом сената? Придворным врачом? Как он здорово сказал императору… вот, я все записала, — она достала из-под покрывала вощеные таблички, покрытые скорописью.
— Да, Кесарий очень образованный, — вымолвил, наконец, Каллист.
— А он крестился?
— Он получше многих ваших… крещеных, — заметил обиженно Каллист.
— Наших? Ты что, эллин? Ты не христианин? — разочарованно протянула Финарета, но в ее зеленоватых глазах запрыгали искорки.
— Я? Я — нет… я… но я знаю ваши книги… — неожиданно для себя заторопился Каллист. — У меня даже есть с собой… Смотри!
Он показал ей свиток Кесария.
— Правда? Покажи… Послание к Филиппийцам? И ты читал?
Каллист с достоинством кивнул, но потом поспешил добавить:
— И еще я знаю, у вас есть такая книга какого-то пророка… там написано ваше учение… я даже пересказать могу:
Финарета удивленно смотрела на него. Потом сказала:
— А я вас видела в Никомедии у Пистифора.
Каллист почувствовал, что ему становится жарко.
— Это ведь ты ему сказал, что он неправильно понимает христианское учение?
Каллист от всего сердца пожелал провалиться в Гадес.
— Пистифор теперь представитель главного жреца в Никомидии, — невинно добавила Финарета. — Так что ты не ошибся.
Кесарий застонал во сне, зовя:
— Салом, Салом, брат мой… ахи…
— Ему плохо! — воскликнула девушка. — Потрогай — у него жар! И пульс быстрый и высокий!
Этого Каллист стерпеть уже не мог. Он убрал руку Финареты с запястья Кесария, и сам начал щупать пульс. Он нашел его сразу, и на мгновенье ему показалось что лучевая артерия бьет по его пальцам.
— Кесарий! — позвал он.
Тот негромко, без слов, застонал, натягивая одеяло.
— Тебе плохо, Кесарий?
Он попытался уложить его на свое плечо. Кесарий медленно сполз вниз.
— Он без сознания! Он болен! — сказала Финарета.
— Помолчи, пожалуйста, — грубовато сказал Каллист. — Я вижу, что он нездоров.
Кесарий открыл глаза.
— Холодно, — проговорил он. — Мне холодно… Крих анта… Салом, ахи… Эни…
Финарета вытащила из-под скамьи второе шерстяное одеяло и кувшин с вином.
— Что ты делаешь, Финарета? — строго спросила Леэна, проснувшись. — Сынок, тебе плохо? — она неожиданно нежно взяла Кесария за руку. — Вези поосторожнее! — крикнула она вознице. — Да шевелись! А ты положи его к себе на колени… вот так… здесь тесно…Тебя как зовут? Феоктист?
— Каллист, — слегка раздраженно ответил тот. — Я думаю, что надо…
— Сынок, выпей вина, — сказала Леэна.
— Надо развести водой!
— Нет, не надо, Феоктист.
— Каллист.
— Пей, сынок.
Кесарий послушно отхлебнул. Леэна укрыла его третьим одеялом.
— Скоро будем в Диапотамосе, — она погладила его по голове. — Потерпи немного.
— Леонта, мы исполним твою просьбу. Я считаю, что это то, что нам повелевает делать Христос. Но… ты понимаешь, на что идешь сам? Если тебя схватят? Если догадаются, что побег подстроил ты? Зачем ты хочешь погубить свою жизнь — не ради Христа, не как славный мученик — а просто так, как преступник? Ведь Павел апостол не велел нам страдать как преступникам…
— Отец Эрмолай, иногда очень сложно различить преступника и христианина, — в закатном свете волосы юноши сияли золотом. — Он в темнице, а мы пришли к Нему и выпустили на свободу — как Он отпустил измученных на свободу, Он, Христос, который подарил нам лето Господне прекрасное, Царствие Божие, великую радость и бессмертие с Ним… Мой отец поддержал бы меня в борьбе против несправедливости, но он уже похоронен мною и ждет воскресения мертвых… Ты мне теперь за отца. Но если ты отказываешься мне помочь, я все сделаю сам, потому что я считаю, что это справедливо.