— Нет, Леонта… но у меня будет одна просьба к тебе. Когда… — тут Эрмолай запнулся и исправил себя: — Если… если тебя арестуют, если будут требовать имена сообщников — назови, умоляю, наши имена. Мы хотим умереть как мученики, а не от старости и страха в лесу. У меня нет духу прийти и сказать, что я тот самый Эрмолай, друг мученика епископа Анфима… так пусть они придут сюда. Слышишь? Пантолеон, я приказываю тебе как отец.
Леонта молчал, его золотая грива развевалась на вечернем ветру.
— Только под таким условием я согласен тебе помогать! — закончил Эрмолай и отвернулся, чтобы юноша не увидел слез на его глазах.
8. О том, как сложно найти врача на постоялом дворе
— Мне уже лучше, — заявил Кесарий, когда повозка остановилась на постоялом дворе. — Я сам могу идти.
Возница и Каллист вовремя подхватили его с двух сторон.
— Отпустите меня! — не сдавался он.
— Тише, — сказала Леэна. — Ты можешь идти сам, но пусть они тебе помогут.
Каллист достал монету.
— Убери, — сурово сказала Леэна. — Вам постелили наверху, в одной комнате. Присмотришь за Кесарием.
…
— «Присмотришь за Кесарием, Феоктист!» — передразнил он вполголоса, когда они остались одни. — Вот попали к Медузе в плен… Ложись на эту кровать — подальше от окна. Тебе холодно?
— Нет, я согрелся… Что такое она дала мне выпить?
— Вино неразбавленное… варварство какое.
— Надо же… Помогает, оказывается.
— Ты знаешь эту Леэну, дочь Леонида?
— Нет. Я думал, она твоя знакомая.
— О благие боги! Нет, не моя. Вот тебе новый хитон.
— Откуда? Зачем ты деньги менял?
— Я не менял. Принес раб, вместе с ужином и водой для умывания. Снимай свой — он рваный донельзя.
Кесарий снял хитон и с сожалением осмотрел его.
— Давай сюда — сохраню. Его ведь рука божественного императора разорвала — будем потом, как мужи-чудотворцы, им чудеса исцелений творить… Инструментов все равно нет.
— Осторожней ты, про императора, — заметил Кесарий, умываясь. На его груди темнели глубокие ссадины.
— Что это?
— Следы от ногтей божественного Августа. Царапается, как дикая парфянка.
— Тихо ты! Это он когда одежду на тебе стал рвать?
Кесарий кивнул.
— Он ногти не стрижет. Киник.
Кесарий растянулся на ложе.
— Какой долгий был день, правда? — спросил Каллист, задувая свечу. Кесарий промолчал.
— Как я глупо себя чувствую, — вдруг сказал он. — После всего этого. Все не так надо было. Смешно.
— Лучше спи! — посоветовал Каллист. — Завтра на рассвете поднимут.
…
— Григорий! Григорий, скажи! Григорий! — кричал Кесарий в бреду. — Макрина… Лахэк анта хаййаик бе Рум хадта? Элла лукдам эмар ли-шлам анта? Шлама эмак ва-эми? Шлмата энэйн?
Каллист вскочил с постели. За окном было темно. Ощупью, натыкаясь на какие-то вещи, он добрался до Кесария, потряс его за плечо:
— Тебе приснился дурной сон? Кесарий! Проснись!
Ответа не было.
Дверь внезапно распахнулась, и по стенам заметались отсветы неверного свечного пламени. Леэна в наспех накинутом покрывале молча склонилась над разметавшимся на простынях Кесарием. Финарета робко вошла вслед за ней, прикрывая светильник ладонью от ночного ветра.
— Ему совсем плохо, бабушка, — проговорила она. — Я говорила тебе, это вовсе не эфемерная лихорадка…
— Помолчи, Финарета, — оборвала ее Леэна и обернулась к хозяину постоялого двора, который с беспокойством переминался с ноги на ногу у дверного проема. — Нет ли среди твоих постояльцев врача или хотя бы странствующего лекаря?
— Есть, — ответил вместо него Каллист, чувствуя, как его душит злоба. — Отойдите на шаг от постели! А лучше — на два, — он повернулся к хозяину, — Принеси острый нож, таз и кувшин воды. И простынь — можно старую, но непременно чистую.
Леэна, отступив на полшага, внимательно смотрела на Каллиста. Тот, пытаясь не чувствовать ее взгляда, приложил ухо к груди друга, потом, с трудом повернув его на бок, попробовал выслушать дыхание со спины, но знакомый звук воздуха, проходящего через легкие, не выслушивался, словно вместо легких, наполненных воздухом, была безвоздушная плоть или печень. Только удары сердца, частые, соответствующие высокой лихорадке, отдавались в правой половине груди. Он медленно ощупал его живот и отметил, как сильно увеличилась печень, выступив из-под правого ребра на три с половиной пальца. Ему с легкостью удалось простучать и селезенку, тоже увеличенную, и тревога еще больше охватила Каллиста.