— Да, я знал об этом, — ответил Каллист, и разговор прекратился так же внезапно, как и начался.
— Сейчас император Юлиан уже начал гонения на христиан, да? — спросила Финарета, когда они обогнули холм, и на повозку упала прохладная тень развесистых деревьев старой масличной рощи. — Он запретил христианским учителям преподавать в школах… и христианам в войске служить… вот и Кесария врача в ссылку отправил…
— Да… отправил… — невпопад ответил Каллист, наблюдая, как трепещущие тени листвы играют на лице и груди его спящего друга.
— А я так расстраивалась, что императоры стали христианами и больше никогда не будет гонений, — продолжала Финарета, обнимая корзинку.
Каллист повернулся к ней, думая, что не расслышал. Финарета, видя его удивление, пожала плечами:
— Ну да, ведь раньше люди совершали подвиги, становились свидетелями Христа, мучениками — вот, как бабушкин жених, например. А потом долго не было гонений, и люди стали какой-то ерундой заниматься. Христиане, я имею в виду.
— Ерундой — это про ваших богов спорить? — усмехнулся Каллист.
— У нас один Бог. Один! — запальчиво сказала Финарета.
— Да уж знаю, — сказал Каллист. — Слышал. А вот вы пели недавно ваши священные гимны…
— Да, это псалмы.
— Там … было совсем как про Кесария… — отчего-то сказал Каллист.
— Это молитвы Шестого Часа, — сказала негромко Финарета. — Когда Сын Божий был распят… Мы каждый день вспоминаем всю Его жизнь, и страдания, и смерть.
— Да? — вежливо сказал Каллист.
— Говорят, распятие — это было ужасно… Константин их сразу отменил, когда стал императором… А Юлиан их опять введет?
— Думаю, нет, — пожал плечами Каллист.
— Мне рассказывал Верна, что гвозди вот сюда вбивали, — она показала на свое запястье. — Потом… когда человек умирал, не всегда даже вытащить гвоздь можно было — он между костей застревал…
— Да, это страшная казнь, — кивнул Каллист. — Варварская. Для рабов.
Он осекся и замолчал.
Финарета грустно вздохнула.
— А ты — эллин ведь? — спросила она его, и в ее голосе уже не было прежней бойкости. — Говорят, у патриция Филиппа, который стихи пишет в стиле Гомера, дед часто рабов в виде наказания распинал.
Каллисту стало жаль ее и стыдно за свои необдуманные слова. Как он мог забыть, что христианский Бог был распят!
— Да и сам Филипп от деда недалеко ушел, — заметил Каллист, чтобы сгладить неловкость.
— У нас есть раб-эллин, — продолжила Финарета, вглядываясь в лицо Каллиста, словно пытаясь угадать его мысли. — Зевсу Ксению молится. Он со Спорад. А ты кому молишься?
— Я — неоплатоник, — ответил Каллист. — Последователь божественного Плотина. Ты… вы… слышали о таком?
— Плотин? Это тот философ, который у себя в доме сирот воспитывал и Эннеады написал? Про Триаду? — оживилась Финарета. — Про сверхсущное Единое, Ум и Душу? Где срединный Ум истекает от Единого? А вокруг Ума еще хороводы?
Все это юная рыжеволосая спартанка выпалила на одном дыхании, словно боясь, что не успеет высказать всех своих познаний.
— Финарета, ты… вы… читали Эннеады? — Каллисту показалось на мгновенье, что он видит сон.
— Нет, мне учитель рассказывал… и еще рядом с нами сосед жил, он вообще теургией занимался… бабушка с ним разговаривала про Плотина, я еще маленькая была, слушала. Интересно. А ваши статуи правда разговаривать и шевелиться могут? Бабушка говорит, это все обман для простых людей…
— Это не теургия, — раздраженно перебил ее Каллист. — Это невежи путают гоэтов, волшебников, и теургов.
— Да! Наш сосед тоже так говорил. Бабушка читала Эннеады, они часто спорили.
Каллист живо представил Леэну, читающую Эннеады и делающую заметки на полях кодекса. Ему стало не по себе.
— А Бог на самом деле и есть Триада, — продолжала Финарета, отодвигая корзину. — Только это не три разные, а Три Равные. Но Плотин не мог этого знать. Эту тайну только Дух Христов открывает. Человек не может сам до этой тайны подняться.
— Если ты помнишь, Финарета, у Плотина в жизни был четыре раза экстаз, когда он ощущал единение с божественным. Выше этого вряд ли поднимался когда-либо человеческий ум.
— Да, помню, он так еще сложно говорит — «пробуждаясь из тела к себе самому…». Забыла. Он дошел до пределов возможного познания, дальше — только через Сына Божия можно познавать.