— У Кесария есть старший брат, у него тоже экстазы были, — сказал Каллист.
— Он — неоплатоник?! — поразилась Финарета.
— Нет, он пресвитер сейчас… Вообще он ритор прекрасный. Григорий.
— А! — вежливо сказала Финарета.
— Я считаю, Финарета, — заволновался Каллист, — что Плотин — совершенный мудрец. Совершенный философ. А его последователи… Порфирий, например, все запутали. Зачем умножать ипостаси? Их должно быть три.
— И Плотин ничего плохого не писал о христианах. А другие… Порфирий нас терпеть не мог. А Иерокл Никомедийский погубил бабушкиного жениха.
— Финарета, помолчи, — раздался строгий голос.
10. О том, как Кесарий спорил с Платоном
— Сегодня одиннадцатый день, как он без сознания.
— Двенадцатый?
— Нет. В первый день на корабле я еще с ним разговаривал.
Каллист отпустил запястье Кесария и осторожно уложил его руку на простынь.
— Надо написать его родным, — сказала Леэна, отжимая сложенный в несколько слоев лоскут полотна и кладя его на лоб больного.
— Кесарий просил не писать ни в коем случае.
Леэна промолчала, погружая новые повязки в холодную воду с винным уксусом.
— Он не хотел беспокоить мать, — добавил Каллист.
Леэна молча обтирала смесью воды и уксуса неподвижно лежащего Кесария.
— Финарета, выйди, — неожиданно произнесла она.
Девушка, немного смущенная тем, что ей не удалось остаться незамеченной, сделала шаг к дверям.
— Я… я хотела помочь…
— Ты поможешь, если покинешь комнату и будешь заниматься тем, чем я тебе велела, Финарета.
Финарета замерла на несколько мгновений, потом, оторвав взгляд от изнуренного лихорадкой тела с резко выступающими ребрами, закрыла лицо покрывалом и, сдерживая рыдания, выбежала вон.
— Ты знаешь, где живет его семья, Каллист врач?
— В Каппадокии… Его отец — епископ Назианза, мать — диаконисса. Ее зовут Нонна, — зачем-то добавил Каллист.
— Нонна… Они не успеют доехать до Никомедии все равно, — негромко произнесла Леэна.
— Если он переживет кризис, то выздоровеет.
Леэна нежно гладила остриженную голову Кесария.
— Если… — повторила спартанка слова Каллиста и вздохнула. Они подумали об одном и том же, но не хотели говорить вслух о своей все нарастающей тревоге и отчаянии.
Каллист снял высохшую примочку со лба друга и снова погрузил ее в воду. Кесарий так исхудал за эти дни. Хватит ли ему сил пережить кризис? К тому же этот долгожданный кризис все не приходит — вопреки всем классическим срокам. Верно говорил старик Леонтий, что врачи болеют не так, как все остальные люди. Несчастный Кесарий весь горит — лихорадка жестокая. Все примочки высыхают за считанное время. Финарета плачет где-то в саду — Каллист почти слышит это. А, может быть, прав Асклепиад, и кризисы — это всего-навсего человеческая выдумка и их вовсе нет?
Леэна осторожно поит Кесария, тот с трудом глотает.
— Кесарий? Ты слышишь меня? А? Кесарий? Александр?
Веки больного слегка вздрагивают в ответ на имя «Александр», но в сознание он не приходит.
— Если он, — Каллист судорожно сглатывает, — умрет, вы будете считать его христианином?
Леэна слегка сдвинула брови, непонимающе посмотрела на молодого человека.
— Ты хочешь сказать…
— Он еще не крестился. Но он хотел. Я могу засвидетельствовать. Он хотел. Он считал себя неготовым, — быстро заговорил Каллист. — Он просто не успел.
— Боже мой, — прошептала Леэна. — Я не знала. У него «ихтюс» на груди, и я подумала… Как хорошо, что ты сказал.
Она резко встала, заворачиваясь в покрывало диаконисы, как в воинский плащ.
— Каллист врач, я с Финаретой поеду пригласить пресвитера. Ты остаешься с Кесарием. Если что-то понадобится, рабам велено тебя слушаться, как меня. Мы вернемся до захода солнца.
Она сделала движение к двери, но замедлила, склонилась над Кесарием, заботливо поправляя подушку, и поцеловала его в лоб.
— Финарета! — раздался ее голос снаружи. — Финарета, быстрее!
Каллист тяжело вздохнул, раздвинул занавеси на окнах. Янтарный свет закатного солнца наполнил комнату. Знойный день приближался к концу. Он взял вощеную табличку и начал:
«Григорию, брату Кесария врача, пресвитеру, в Назианзе — от Каллиста врача радоваться».
Потом перевернул стиль и яростно заровнял «радоваться».