— Ты не в тюрьме! — чуть не плача, воскликнул Каллист. «А если это, и в самом деле, слабоумие после двухнедельной лихорадки? Если это… если это френит?!»
— Слышишь, Кесарий! Ты бредил, вырывался, пришлось привязать тебя… простыней… сейчас развяжу… Видишь, это не тюрьма! Видишь, ты на кровати лежишь, а не на полу! Не в цепях! Посмотри сам! Ну же! Там, за окном, сад! Сад в цвету! Слышишь, мальвы и розы цветут! Ветер к нам, с моря…
Он усадил Кесария, обнимая его изможденное тело, бессильное, как соломенная кукла, которую девочки в Ахайе приносят в жертву Артемиде. Кесарий положил ему голову на плечо и улыбнулся.
— Сон… Это был сон… Мальвы и розы… Где наши розы? Где же фиалки? Где наш селенин цветок? — проговорил он нараспев. — Это сон… Знаешь эту детскую песенку? В хороводе кто-нибудь колечко прячет… знаешь? А потом одному кому-то его отдает, незаметно… Розы, фиалки…
С этими словами он сполз назад на постель.
— Я тяжелый, — извиняющимся голосом проговорил он. — Не удержишь.
Кесарий счастливо улыбнулся — его глаза отразили скудный свет светильника. Он попытался поднять руку ко лбу, но на полпути она упала, как плеть.
— Ты перекреститься хочешь? — догадался Каллист, осторожно взял его кисть в свою и начертил большой крест, касаясь лба, груди и плеч.
По щекам Кесария заструились слезы.
— Слава тебе, Христе Спаситель! Кажется, я вынырнул на этот раз… — он едва ощутимо сжал руку друга — Каллист понял, что это для Кесария теперь означает «изо всех сил», и, борясь с комом в горле, спросил:
— Я правильно… сделал?
— Да… Спасибо тебе… Мой единственный, мой прекрасный друг… — он сделал паузу и добавил неожиданно: — Вот так бы перед Пистифором… а то у тебя тогда ромб получился.
— Ты снова шутишь! — воскликнул Каллист, плача от счастья. — Значит, скоро поправишься!
— Ты мне переломаешь все кости… отпусти! — взмолился Кесарий.
— Извини, извини… Помнишь, как у Платона: «Душу свою на губах я почувствовал, друга целуя — бедная, видно, пришла, чтоб перелиться в него!»
— Бедная скоро уйдет — выдавишь ты из него… Что у меня с правым боком? Это, наверное, ребра — после того спуска с лестницы…
— Александр, вы не спите?
Леэна со светильником вошла в комнату, и на потолке закружился веселый хоровод теней.
— Дитя мое, Александр…
Она расцеловала его.
— Вы не против, если я вас буду называть Александром? Каллист вам все потом объяснит… Анфуса!
В дверном проеме показалась огненно-рыжая голова Финареты.
— Финарета, позови Анфусу, пусть она принесет горячей воды, масла, чистые простыни! И иди, займись хлебом!
— Сейчас, сынок, — прошептала она, склоняясь над Кесарием. — Хлеб вот-вот испечется, поешь. Ты любишь свежий хлеб?
— Я бы хотел…
— Что, родной?
— Причаститься…
Повисла неловкая тишина.
— Дитя мое, но это невозможно. Ты же не крещен.
— Как?!
Если бы Кесарий мог, он бы вскочил, но сил у него хватило лишь на то, чтобы приподнять голову и снова уронить ее на смятую простынь.
— Я же помню… пресвитер… потом символ веры Григория Чудотворца… старый… доникейский…
— Так ты все слышал? Мы думали, что ты был без сознания! — изумленно, почти возмущенно, вскричал Каллист.
— Феоктист, Кес… Александр не мог слышать все, — заволновалась Леэна. — Должно быть, он приходил в себя, а потом впадал в забытье. Иначе он бы помнил, что не крещен.
— Да… — проговорил Кесарий. — Потом воин… центенарий… или это трибун был… потом — суд, бичевание, о Боже мой… нет, это уже сон, сон…
— Дитя мое, не говори так много. Ты слишком слаб.
Леэна уже заботливо мыла его морской губкой, омоченной в масле и теплой воде.
— Финарета, не смей сюда заходить! Позаботься лучше о хлебе! Так… лицо, шея… теперь руки… хорошо… не надо стесняться меня, старухи, сынок… вот так… вымоешься, поешь, и опять будешь спать… теперь спину… ну-ка…
Вместе с Каллистом они повернули его на бок.
— Я тяжелый, — опять сказал, извиняясь, Кесарий.
— Не такой уж… худой стал, еще бы — такая лихорадка… Нет, рабов звать не будем, я перестелю постель без рабов. Не надо его никуда переносить… тревожить только…
Она натерла Кесария ароматным маслом — запахло кипарисом и мятой — и, свернув старую простынь, ловко просунула свежую рядом и с помощью Каллиста осторожно перекатила больного на чистую половину постели.
— Ловко, — подал голос Кесарий, полной грудью вдыхая запах масла и чистого белья. — Надо же. Я и не знал, что так можно делать.