— Ты еще много чего не знаешь, сынок, — весело сказала Леэна, пока Анфуса завязывала грязное белье в узел. — Поешь теперь.
Она разломила еще горячую булку и вложила в ладонь Кесария. Тот попытался поднять руку, но не смог донести ладонь до рта. Тогда Леэна сама стала кормить его, вкладывая в его рот кусочки мякиша, смоченные в вине. Кесарий с наслаждением ел, но вдруг какая-то мысль посетила его, и он спросил, проглотив очередной кусок:
— Почему трибун Диомид меня не арестовал? У меня же примета…
— Каллист поклялся Аполлоном, что у тебя нет шрама.
— И он не стал проверять? — недоверчиво спросил Кесарий.
— Нет.
— Леэна назвала тебя своим сыном, Александр, — сказал Каллист.
Диаконисса с укором посмотрела на него.
Кесарий молча поцеловал ее пальцы, в которых она держала хлеб у его губ.
— Мы с Финаретой и рабами сейчас отправляемся в церковь, мальчики, — деланно сухо сказала Леэна после долгого молчания.
— Ночь же! — удивился Каллист.
— Я думала, что все знают, что христиане собираются перед рассветом в первый день недели. А ты не знал, Каллист?
— Финарета!.. — строго произнесла Леэна.
— Бабушка, все готово — хлеб в корзинках, Верна закладывает повозку… Кеса… Александр, как хорошо, что вам лучше! Мы так беспокоились о вас!
Финарета, придерживая одной рукой свое светлое покрывало, поцеловала Кесария трижды — в глаза и лоб.
— Финарета!
— Это в честь Троицы единосущной, бабушка.
— Финарета, не позорься перед людьми… Что, Верна? Пора? Едем! До свиданья, сынок, до свиданья, Каллист врач… Вот, Анфуса принесла вам хлеб, сметану, масло и яйца — поставь поднос на столик в угол, Анфуса! Вино у вас есть. Позавтракайте без нас.
Леэна, крепко взяв внучку за руку, вышла быстрыми шагами из комнаты. До друзей донеслись скрип колес и фырканье мулов.
— Какая милая эта Финарета! — проговорил Каллист, глядя в ночную тьму.
— Да, — ответил в темноте Кесарий, и было понятно, что он улыбается.
— Обрадовался, что она тебя поцеловала?
— А ты не ревнуй, — откликнулся больной. — Если бы ты захворал, она бы и тебя поцеловала.
Каллист что-то неразборчиво пробормотал.
— Я что, на перине лежу? — продолжал Кесарий. Он говорил тихо и медленнее обычного, переводя дыхание, но голос его звучал весело.
— Конечно. Удобная теплая постель способствует выздоровлению, — ответил Каллист, придирчиво осматривая поднос с завтраком.
— Мягко… Слушай, а я и не помню, когда последний раз на перине спал.
— Ты что, правда?
— Ну да. Я же философ. А ты разве на перинах спал? Ты ведь тоже философ.
— Я? — растерялся Каллист. — Нет… то есть да… То есть я не сплю на перине обычно.
Кесарий заворочался.
— Погоди, дай я тебе помогу… Что ты хочешь?
— Я сам… не надо… Правый бок болит… хочу лечь на него… спасибо…
Каллист осторожно уложил его на правый бок, и Кесарий не мог некоторое время говорить от одышки.
— Нет, это точно не перелом, мне легче на боку лежать… — вымолвил он наконец. — Плеврит? Кажется, я здорово заболел… — добавил он растерянно.
— Да ты что! — деланно небрежно проронил Каллист, поправляя подушки. — Так, ерунда — эфемерная лихорадка. Только вместо одного дня — пару недель.
— Что, правда? — Кесарий схватил его за край хитона. — Я так давно болен? Две недели? Мы же вчера в гостинице ночевали… или нет… два дня… Два дня, не две недели, ты хотел сказать?
— Две недели ты был без сознания и в тяжелом бреду.
Кесарий помолчал, потом сказал задумчиво:
— Ты меня разыгрываешь. Не может быть. Я никогда так не болел.
— Конечно. Я нарочно вру! Хочешь, еще поешь чего-нибудь? Смотри — свежие яйца! Хочешь? А то я все съем сейчас.
— Нет, — простонал Кесарий. — И отвернись от меня, когда их будешь поглощать.
— Ты их не любишь? — несказанно удивился Каллист. У него был вид человека, потрясенного известием о том, что его стремление поделиться самым дорогим бессердечно отвергнуто.
— Я их не-на-ви-жу, — с расстановкой проговорил Кесарий. — Больше, чем наш император ненавидит христиан.
Каллист недоуменно пожал плечами, разбил скорлупу о край медного подноса и, выпив тягучее содержимое, причмокнул.
Кесарий закашлялся.
— Ты бы хоть отвернулся! Противно! — потребовал он и добавил после паузы: — Что, я, правда, две недели без сознания пролежал?
— Да ну, что ты, — развел руками Каллист, прикончив второе яйцо и бросив ненужную скорлупу на блюдо. — Я и письмо Григорию просто так писать стал… и крестить мы тебя просто так решили…