— Как же теперь… — повторял он, — что же теперь…
— Конечно, мы тебе верим… — говорила Леэна. — Я тебя ведь с рождения знаю, Севастиан. Ты — хороший, добрый мальчик… Севастиан, ты слышал, Александр велел тебе успокоиться?
— Госпожа Леэна, послушайте же меня, наконец! Этот соглядатай… — Каллист стал, широко расставив ноги, словно на корабле в качку, посреди лужайки, — этот прихвостень Гераклеона…
Он сделал жест профессионального ритора-обвинителя в суде.
— Короче… Он знает, кто такой Кесарий! — выпалил Каллист.
Воцарилось странное молчание. Финарета открыла рот, но ничего не сказала. Вместо нее раздался строгий голос Леэны:
— Молодец. Молодец, Феоктист. Тут уж не прибавить, не убавить ни буквы.
Каллист схватился за голову, запустив пальцы в волосы, и, застонав, упал на дифрос. Тот слегка хрустнул и сломался. Вифинец кувырком полетел в клумбу, от которой, впрочем, уже мало что осталось.
— Вы не ушиблись, Каллист врач? — в тревоге вскрикнула Финарета, пока красный, как макониев цветок из венка Морфея, Каллист выбирался из фиалок. Выглядел он теперь ненамного опрятнее Севастиана.
— Пойдемте, пойдемте со мной, — быстро заговорила Финарета, уводя потомка Асклепия к пруду — умываться.
— Пойдем и мы, Севастиан, — сказала Леэна. — Умоешься, переоденешься, приведешь себя в порядок… Верна, вели Анфусе накрывать на стол здесь.
— Вы-то, молодой хозяин, как себя чувствуете? — сказал Верна Кесарию. — На вас лица нет… бледный, как смерть… а ведь на воздухе с утра! Даже щеки не порозовели. Вот что болезнь-то делает с человеком.
Кесарий молча поднял на него огромные синие глаза и ничего не сказал.
— Вот, прямо эллинский театр у нас… Табурет-то служил-служил верой-правдой пятнадцать с лишком лет — и в миг сломали… Теперь только в печь его… Эх… Все рушится, все ломается. Смоковницы пустые стоят — и чего им еще надо? Навозом обкладывали, обкапывали… Померзли в зиму, видно. Может, и хорошо, что госпоже из диаконисс расчет дали. А то все на этого Гераклеона работаем — домом заняться некогда как следует…
— Госпожу Леэна выгнали из диаконисс? — сдавленно прошептал Кесарий. — Из-за… из-за меня? Святые мученики…
— Только это секрет, — заторопился Верна. — Она велела вам не говорить. — Так что не выдавайте меня — а то она велит меня выпороть.
— Какие вы, мужчины, сплетники, — раздался звонкий голос Финареты. — А еще нас осуждаете. Я всегда подозревала, что это сам Эпиметей открыл тот злополучный ящик, а потом свалил все на бедную Пандору. И когда это бабушка приказывала тебя пороть? Она скорее меня выпорет, чем тебя, Верна.
Верна досадливо повел плечами и ничего не ответил молодой хозяйке.
— Вы не думайте там… про доносы да про всякое такое, — нагнувшись к Кесарию, доверительным шепотом продолжил управляющий Леэны. — Этот парнишка неплохой, я его с детства знаю… Хороший мальчик… помогал мне в церкви свечи зажигать, бывало. Я его еще креститься учил: «Слава Отцу, и Сыну, и Святому Духу». Хороший мальчик был, веселый… только когда ко крещению готовиться стал, изменился. Это Пистифорова работа. А так он такой резвый, шустрый был, помню. Родители его горшечную мастерскую держали, в Никомедии-то. Зажиточными не были, но достаток был. Всегда на бедных не жалели, приносили пожертвования. А потом отец умер… как раз младший брат у Севастиана родился. А к матери посватался этот… пьяница… Ну, тогда-то он не пил… Короче, разорилась мастерская, им дом продать пришлось, в другой квартал переехать, на правый берег, в синойкию. У матери Севастиана еще ребенок родился… мальчик… а потом и девочка… а потом не стало матери. Перед смертью крестилась, да. Севастиан тогда стал целыми днями в церкви мученика Анфима пропадать, у Пистифора. Потом Пистифор его к Гераклеону послал. Он добрый мальчик был, Севастиан-то. Резвый такой, веселый, непоседливый. Когда мы полгода здесь жили, полгода в Никомедии, так они с Финаретой вместе, помню, на качелях качались.
— Он меня с них прыгать научил, — сказала Финарета, — а то я боялась. Представляете, Каллист врач?
Каллист, более-менее отмытый, с мокрыми волосами и затаенным в глазах огнем, молча стоял рядом, независимо скрестив руки на груди.
— А как-то горящую свечку в рот засунул. Хотел пламя проглотить. Еще совсем младенец был. Хорошо, я заметил, а то был бы, как Моисей пророк, косноязычный. Я за малышами тогда во время богослужения присматривал… да…
— Свечку проглотил? Похоже на него, — саркастически сказал Каллист.
— Каллист, не сердись ты на этого юношу. Садись лучше рядом со мной, в изголовье — я на тебя обопрусь! Вот, Анфуса уже ужин накрывает, — сказал, улыбаясь, Кесарий.