Они перенесли его на веранду и уложили на кровать. Леэна укрыла его шерстяным одеялом.
— Ночью холодно, — сказала она. — Верна, приготовь Каллисту спальню.
Она влила масла в светильник, выбила кресалом искру, зажигая фитиль.
— Христе, Свет радости, Свет славы святого, бессмертного Отца Небесного, мы поем тебя, достигнув захода солнца… — проговорила она, медленно изображая на себе крест.
Кесарий что-то пробормотал во сне.
— Спи, дитя мое, спи, — склонилась она над ним, крестя осторожно, чтобы не разбудить. — Спи, младший сын Нонны.
И она поцеловала его в грудь — рядом с серебряной рыбкой-ихтюсом.
— Бурное море, хорошо, что мы вчетвером на веслах, — сказал Лаврений. Пантолеон молчал и греб, закусив губу. Константин сидел на корме, завернувшись в плащ. Над морем едва-едва начала подниматься полная луна.
— Кажется, нас не заметили, — выдохнул Пантолеон, опуская весла. Глаза у него были усталые.
— Вас укачало, барин, — сочувственно шепнул Вассой.
— Ничего. Когда на веслах, меньше укачивает.
Лодка пристала к берегу.
Константин выпрыгнул из лодки первым и долго шел к берегу по мелководью, в воде по щиколотку. Потом стал лицом к морю, ожидая, когда подойдет Пантолеон. Они обнялись на прощанье. Рядом стояли пресвитер Эрмолай, Эрмипп и Эрмократ.
— Вот эти люди проводят тебя дальше, вдоль побережья, и отвезут в Перинф, Коста, — промолвил Пантолеон. Его глаза затуманились слезами. — Прощай!
— Я стану императором и сделаю тебя кесарем, — шепнул Константин. — Это мое слово. Запомни это!
— Христос да сохранит тебя, да привезет живым на Оловянные Острова! — воскликнул Пантолеон. — Прощай!
И он прыгнул в лодку к Лаврентию, Вассою и Провиану, хватая весла.
Луна уже поднялась над морем.
14. О латинском языке и кифаре
— Бабушка! Он не умер, он живой, просто у него обморок!
— Финарета, помолчи же, наконец! Александр, очнись, дитя мое!
— Кесарий! Ты меня слышишь? Кесарий, открой глаза!
— Что же он так на полу и лежит — перенесите его на постель! Агап! Верна!
— Не надо, Верна, я помогу.
— Феоктист, что с ним?
— Ой, бабушка, это кровь!
— Молодой хозяин, вестимо, об таз ударились.
— Александр, открой глаза! Ты меня слышишь?
— Барин, извольте матушке вашей ответить.
— Он совсем замерз, бабушка, у него руки и ноги как лед!
— Анфуса!
— Анфуса!
— Анфуса!!! Наконец-то. Нагрей песок на плите, пересыпь в те мешочки, которые мы сшили, — надеюсь, помнишь? — и принеси сюда. Поживее.
— Поняла, хозяйка. А что это с молодым хозяином приключилось?
— Анфуса, поторопись же!
— Вот, я губку и шерсть принесла, бабушка.
— Святые мученики, кровь не останавливается, что ж это такое, как же это так…
— Верна, лучше бы ты откупорил масло.
— Бабушка, он хотел встать, упал и сильно расшибся, бедный…
— Александр!
— Надо холод к голове, это сгустит жидкости тела… Мокрое холодное полотенце…
Бывший главный архиатр Нового Рима, распростертый на груде одеял, глубоко втянул в себя воздух и пробормотал:
— Итак, император Юлиан, к следующему дню Меркурия я представлю сенату свое описание ксенодохия.
— Дитя мое, Александр, открой глаза, — произнесла Леэна, кладя ему на лоб влажное полотенце, поданное ей Каллистом.
Рассеянным взглядом только что проснувшегося человека Кесарий посмотрел на Леэну, потом на растрепанную Финарету, потом на Каллиста.
— Где я? — с тревогой хрипло спросил он, проводя по лицу тылом ладони, и проговорил удивленно и растерянно: — Кровь… Откуда?
— Нос расшиб — вот откуда! — воскликнул в ярости Каллист, не отпуская его запястье. — Встал, пошел, упал в умывальник! Хорошо, там воды не было — а то утонул бы впридачу!
— Не ругайте его, Каллист врач, пожалуйста, — попросила Финарета.
— Зачем ты так поступил, дитя мое? — строго спросила Леэна, смачивая клочки белоснежной овечьей шерсти в розовом масле и уверенно всовывая их в ноздри Кесария. — Теперь — прижать и подержать.
С этими словами она крепко стиснула ему нос. Кесарий повиновался и начал дышать ртом.