— Нашла, и слушала до вечера, как он играет — нет, чтобы барину пообедать принести, лишь бы побездельничать, — ответила неумолимая Анфуса.
— Пантея, дитя мое, — сказала Леэна, — возьми!
Она протянула ей три больших сочных смоквы.
— Разбалуете вы ее, хозяйка, — заметила Анфуса.
— Спасибо, — пискнула Пантея, покраснев.
— Выдрать ее надо бы за то, что она весь день пробездельничала, — проворчала Анфуса.
— Простим ее, — засмеялся Каллист. — Ты и танцевать умеешь, Пантея?
— О, это — сколько угодно! — вместо девочки ответила Анфуса. — Это-то пожалуйста! Это ведь не посуду мыть, а, Пантея?
— Дитя, принеси куриных яиц, — сказала Леэна, погладив светлую голову девочки. Та поспешно убежала, путаясь в хитоне.
Анфуса подала Каллисту большую тарелку с луковой похлебкой. От нее исходил такой аромат, что у него свело все внутренности. Но он сдержал себя и чинно приступил к трапезе.
— Значит, вы не обиделись на меня, да? — снова спросила Финарета.
Каллист замотал головой, поспешно проглатывая первую ложку луковой похлебки, чтобы ответить, с трудом ворочая обожженным языком:
— Нет, что вы, Финарета!..
— Финарета, помолчи, — Леэна подвинула к нему тарелку с зеленью и поднос с лепешками. — Ты ничего не ел весь день, дитя мое.
Каллист еле сдерживал себя, чтобы не проглатывать, не жуя, тающие во рту лепешки и не выпить подряд пяток яиц из тех, что принесла Пантея.
— Анфуса, добавь Каллистиону еще похлебки, — велела Леэна.
— Бедный вы, голодный, весь день пробродили, — вздохнула Финарета. — Вы правда-правда не обиделись, Каллист врач?
— Из-за чего? — он повернулся к Финарете с ложкой в руке.
— Из-за этого дурацкого латинского языка.
— Финарета, я просила тебя не употреблять никогда слово «дурацкий», — сказала Леэна. — Что Каллист и Кесарий о тебе подумают?
— Не браните сестрицу, матушка, — подал голос Кесарий. — Она всегда так добра ко мне.
Финарета покраснела и закуталась в покрывало.
— Александр, а ты не хочешь похлебки? Ты выздоравливаешь, тебе надо есть, — заметила Леэна.
— Луковой? — с некоторым колебанием переспросил Кесарий.
— У нас и чечевичная есть, — с достоинством произнесла Анфуса.
— Фу, гадость! — прошептала Финарета. Анфуса не успела поджать губы, как Кесарий вскрикнул с неподдельной радостью:
— Чечевичная?!
— Дитя мое, ты тоже ее любишь? — всплеснула руками Леэна. — Анфуса, принеси чечевицы Александру.
Та одобрительно кивнула, глядя на Кесария.
— Поскорее! — добавила Леэна.
Пока Анфуса хлопотала насчет похлебки, Леэна говорила, словно оправдываясь, что не предложила ее Кесарию раньше:
— Видишь ли, молодежь сейчас не любит чечевицу. Для моей Финареты — это гадость, только мы с Верной ее и едим. А ты, Каллист? Тоже ее не слишком жалуешь?
— Отчего же, — очень вежливо ответил тот, управившись со своей миской луковой похлебки, и быстро добавил: — Я сейчас, право, больше не хочу — сыт. А так она очень полезная, да… чечевица… Аретей Каппадокийский рекомендует.
Финарета рассмеялась. Леэна тоже не сдержала улыбки.
— Понятно! А, вот и ты, Анфуса. Поставь вот сюда, на край стола, поближе к Александру. Горячая?
— Да, хозяйка, — кивнула рабыня. — Велите помочь молодому барину покушать?
— Я сам, — поспешно заявил Кесарий, заворочавшись среди подушек, как большая неловкая птица в своем гнезде.
— Хорошо, дитя мое. Сам.
Леэна осторожно поставила ему на колени поднос. Кесарий стиснул черенок серебряной ложки, зачерпнул темно-красного варева из тарелки и, медленно донеся ложку до рта, проглотил. Он зачерпнул снова — кисть его тряслась от напряжения, он с трудом донес руку до рта. Проглотив, он перевел дыхание, делая вид, что обмакивает лепешку в миску.
— Что ты так на меня смотришь, Каллист? — неестественно беззаботно спросил он, снова поспешно зачерпывая похлебку. Он стиснул зубы, напрягаясь всем телом — но рука его предательски дрожала.
Ложка перевернулась в разжавшихся пальцах Кесария и густое месиво кроваво-красной чечевицы шлепнулось ему на грудь.
— Ай! — вскрикнула Финарета.
Кесарий молча закусил губу. Леэна быстро смахнула чечевицу на землю, сунула полотенце в чашу для умывания и приложила к заалевшему пятну на груди Кесария.
— Спасибо, матушка, — выговорил он. — Какой я неловкий! Анфуса, убери поднос — я больше не хочу.
Леэна незаметно сделала Анфусе знак, и та, уже наклонившись, чтобы унести поднос, лишь подняла ложку Кесария и ополоснула ее.