— Дитя мое, поешь еще немного, — сказала Леэна. — Погоди-ка, ты так неудобно сидишь… Немудрено, что ложку уронил. Ну-ка!
Леэна уверенно начала поправлять подушки, Каллист бросился ей помогать, усаживая друга. Кесарий повиновался — молча, кусая губы. Каллист сел рядом, обнимая его за плечи, чтобы тот оперся на него.
— Дитя мое, вот так тебе будет удобнее. Анфуса, поставь поднос Александру на колени… а лучше подержи… вот так. Где ложка? Бери, поешь еще немного, сынок.
Кесарий зачерпнул густое, похожее на вывернутую плугом землю варево. Только его рука начала выписывать зигзаги, как Леэна взяла его за запястье, и так, вдвоем, они донесли до рта Кесария одну, вторую, третью ложку — пока не опустела большая глиняная миска с изображением петухов — а может, и фениксов.
Кесарий благодарно посмотрел на Леэну — и ничего не сказал. Каллист в отблеске предзакатного солнца увидел, что глаза его были полны слез.
— А что вы еще любите, Александр врач? — спросила Финарета, теребя свое покрывало. — Смоквы, чечевицу…
— Лепешки с тмином, — ответил Каллист за Кесария.
— А ты откуда знаешь про лепешки? — изумился Кесарий.
— А твоя мать всегда говорила: «Александр, я привезла твоих любимых лепешек с тмином». Помнишь, в Новом Риме?
Кесарий посмотрел на Каллиста и не сразу ответил:
— Помню.
— День-то сегодня какой суматошный, — сказала Анфуса, убирая со стола.
— Все из-за этой Харитины, — заметила Финарета.
— Да, — подмигнул Каллист Кесарию. — С нее вся суматоха ведь и началась! Слушай, — он слегка встряхнул его за плечо, — я переселюсь в твою комнату. Чтобы больше не было таких … чудачеств.
— Ты? Переселишься? — обрадовался Кесарий как ребенок, но тут же, посерьезнев, добавил: — Нет, там слишком тесно для двоих.
— Там есть место между общим коридором и дверью. Оно мне отлично подойдет.
— Рехнулся?! — закричал Кесарий и захлебнулся кашлем. Каллист заботливо поддержал его.
— Не кричи так. Кровотечение может начаться, — сказал Каллист и велел Кесарию: — Ну-ка, выплюнь вот сюда… Нет, определенно пневмония рассасывается…
— Это место, между коридором и дверью, — для раба, — хриплым шепотом продолжал Кесарий. — Я не позволю тебе туда идти, слышишь?
— Тише, тише, дитя мое! — погладила его коротко остриженную голову Леэна. — Тебе нельзя так много говорить, а кричать — тем более. Каллист прав — ночью тебе нужен кто-то рядом. Приставим раба, вот Агапа, например.
— Не надо мне раба! — категорически замотал головой Кесарий.
— Тебя только я нужен, да, Александр? — засмеялся Каллист. Кесарий смутился.
— Вы же можете вдвоем в экусе поселиться! — вскричала, озаренная идеей, Финарета. — Там много места!
— Умница! — ответила Леэна, согласно кивая.
— И он далеко от входа — никакие старые дуры ненароком не забредут, — добавила довольно девушка.
— Финарета! — вздохнула Леэна. — Кстати, о гостях… Пантея, кликни Верну, дитя.
— Я здесь, госпожа, — раздался стариковский голос управляющего.
— Верна, надо посадить привратником кого-нибудь.
— Прокл жалуется, что ногу на поле подвернул, — проворчал Верна. — Вот его и посадить у дверей, на цепь, как у Мелетия судьи в Никомедии. Может, перестанет притворяться.
— Хорошо, пошли Прокла. Да, и пусть Агап проверит запоры на дверях.
— Они разболтались уж давно, — заметила Анфуса.
— Это вы все у меня разболтались. Верна, приготовь две ванны — пусть мальчики вымоются. А тем временем приведите в порядок экус и перенесите туда постель и вещи Александра…
— У меня нет вещей, — улыбнулся Кесарий. — Даже хитона нет.
— Святые мученики! — растерялась Леэна. — Все забыла, все перепутала. Ну и денек. Анфуса, принеси суровые нитки, я, наконец, с Александра мерку сниму.
— У меня же есть хитон, — запротестовал Кесарий. — Там зашить только немного — и все.
Каллист, представив, как на исхудавшем Кесарии будет висеть его старый хитон, открыл рот, чтобы возразить, но Финарета опередила его:
— Зачем же чиненый носить? Мы сошьем… и не один, а несколько. А тот… а тот на память оставите.
Леэна сама сняла с Кесария мерки — обхват груди, расстояние между двуглавыми мышцами, длину рукава — отмечая их узелками на грубой льняной нити. Прикидывая длину хитона, она протянула нить до его лодыжки.
— Нет! — воскликнул Кесарий. — Что же это такое будет? Балахон сирийский до пят?
— У тебя же шрам, дитя мое, — негромко произнесла Леэна. — Чтобы никто ничего случайно не заметил.