— Перестань, — усталым голосом велела Леэна.
Севастиан и Агап тем временем помогли Кесарию подняться и повели его к повозке.
— Спасибо тебе, Лампадион, — сказала Леэна, обнимая Лампадион и целуя ее. — Я благодарна тебе, что ты вытащила моего сына из этого угара…
— Да что вы, добрая госпожа, мне же не впервой, пьяных в Александрии часто приходилось таскать, когда я с Андреем работала, — улыбнулась она и покраснела, поняв, что сказала что-то не то. — Ой, простите, я хотела сказать, что мне было вовсе не тяжело.
Она склонилась к уху спартанки и произнесла:
— Скажите Кес… Александру, пусть он не беспокоится обо мне. На меня пал жребий Исиды, я еду в паломничество в Александрию… Мой новый хозяин бесится, но против Исиды он ничего сделать не может. Я рада, что смогу умереть в Александрии.
Она прерывисто вздохнула.
— Мы там с ним встретились… Это долгая история…
— Я понимаю, — ответила Леэна.
— Я у Филогора недолго жила, — сбивчиво и торопливо заговорила Лампадион, сжимая в руках край столы диакониссы. — Он сначала жаждал меня, а потом возненавидел, разозлился на меня, в лупанарий отправил, чтобы выручка была. Но мать Исида меня не оставила. Ия из асклепейона узнала про меня, она слово Кесарию давала, она для него все сделает, если он попросит… они со жрицами храма Исиды подруги… на меня жребий указал, чтобы мне ехать. Она это подстроила. И я теперь в Александрию еду, и Филогор ничего сделать не может! Но будь моя воля, я бы к Фекле в ее общину убежала. Но не убежишь, там строгий присмотр на корабле… Она меня давно звала, и письмо у меня от нее есть… Все спрашивает, не было ли у меня детей от Кесария, и чтобы я не выбрасывала, она воспитает. У нее детей не может быть… у нее синкопы… она диаконисса… ну она скоро будет, она еще молодая… покрывало носит… я с ней говорила… Митродор к ней свататься приезжал…. Дурачок…
Она закашлялалась. Леэна с нежностью смотрела на нее.
— Пусть он не корит себя за то, что не смог меня освободить, — снова сказала Лампадион. — Главное, что он остался в живых. Скажите ему, что я в Александрии, что у меня все хорошо, что я при храме Исиды. Пусть он не печалится.
— Спасибо тебе, дитя мое, — еще раз серьезно повторила Леэна, поцеловала ее, дала ей корзину с лепешками и кувшин с вином и, снова поцеловав и обняв, наконец села в повозку. Агап тронул своих удивленных неожиданно быстро сменяющимися распряганием и запряганием лошадей, и повозка покатилась по дороге, прочь от базилики. Леэна, обернувшись, помахала Лампадион рукой, а та стала махать ей в ответ и стала похожа в своей старой мужской тоге на птицу с одним крылом.
— Прощай, Лампадион, — проговорил Кесарий и, не в силах побороть усталость, уронил голову на плечо Леэны.
— Прощай! — зазвенело где-то вдали.
После этого он задремал и не слышал, как плакала и высмаркивалась в покрывало Финарета. Леэна обнимала обоих и ничего не говорила до самого имения. Агап то и дело вздыхал, а лошади поддерживали его негромким ржанием. Пегас, припряженный сбоку, недовольно косился на молодую хозяйку.
— Посмотрите, а Каллист врач никуда не ушел! — воскликнула Финарета, вытирая зареванное лицо и улыбаясь.
Каллист медленно приблизился к остановившейся повозке.
— Поздравляю, — похоронным голосом произнес он.
— Спасибо, друг, — сдержанно ответил Кесарий.
— Можно, я тебе руку пожму… или теперь уже нельзя? — осторожно спросил вифинец, протягивая руку, перевязанную лентой Архедамии.
— Можно, — стараясь казаться спокойным, ответил Кесарий.
— А… обнять? — уже смелее спросил несчастный Каллист и добавил: — Я слышал, что христиане не приветствуют эллинов.
— И пожать, и обнять, и поцеловать! — закричал Кесарий, сам что есть силы обнимая Каллиста и кашляя. — Это ты наколдовал, теург? Признавайся?
— Что, что наколдовал? — растерялся вифинец.
— Чтобы меня не крестили! — воскликнул Кесарий.
— Не крестили?! Тебя не крестили?! Правда?! — задыхаясь от счастья, вымолвил Каллист и не смог сдержать слез.
21. О сыновьях и братьях
Верна в сопровождении Агапа деловито вышагивал по никомедийскому рынку.
— Не забыть бы купить новых горшков, Анфуса просила, — напомнил управляющему раб-геркулес, в руках которого была большая корзина с курицами-несушками. Птицы квохтали и настороженно выглядывали из-за желтых прутьев, мигая круглыми красными глазами.
— Вон горшки-то, — продолжил Агап и удивленно воскликнул: — Ох, а что Севастиан-то, подмастерьем горшечника заделался?