Севастиан, не слушая хозяина, уже вырвался из рук торговцев и вцепился в возницу, с криком:
— Как ты смеешь оскорблять Леэну-диакониссу?
Тут к ним подоспел Агап и легко разнял дерущихся, отшвырнув Феогена подальше от горшков.
— Пошли, — коротко сказал он Севастиану, вытирающему кровь из разбитого носа.
— А горшки? Горшки? — заверещал Филумен.
— Вот тебе за горшки, — вложил в мокрую ладонь Филумена золотую монету Верна и похлопал его по спине. — И отбери нам из оставшихся десяток-другой прочных. Мы покупаем.
Филумен затих и засуетился.
— Севастиан, помоги-ка мне, сынок… что ж ты в драку-то полез, этот Феоген — известный задира, — ласково заговорил вдруг Филумен. — Ты не переживай — наделаем еще горшков-то, я когда у батюшки твоего в лавке гончарной служил, так он никогда меня не бранил, коли горшок случалось разбить… святой человек был!
— Святой, святой, подкидыша диакониссиного вырастил! — крикнул Феоген с безопасного расстояния.
— Севастиан с нами пойдет, — твердо сказал Верна.
Филумен закивал, кривя рот в понимающей, гадкой усмешке.
— Ксен, у тебя еще осталась та лепешка?
— Нет, Севастион, мы еще вчера разделили ее по-братски и съели, забыл, что ли?
— Ксен!!! — отчаянным шепотом продолжил сидящий на грязном полу рядом с Поликсением темноволосый Севастион.
— Тихо, отец проснется, — светловолосый мальчишка быстро зажал ладонью рот брату и кивнул в сторону.
У стены, на ложе из старой вонючей соломы возлежал отец семейства. Рядом с ним валялся опустошенный кувшин с отбитым горлышком.
— Скорее бы Севастиан пришел! — снова заныл Севастион.
— Он допоздна работать сегодня будет, нескоро придет, — ответил Ксен со знанием дела. — Он на рынке горшки Филумена продает, потом будет непроданный товар в лавку уносить, в лавке прибираться… а может, и еще какую работу ему хозяин даст.
— Это несправедливо! — воскликнул Севастион. — Наш с Севастианом отец этого Филумена от голодной смерти спас… в лавку взял… это наша горшечная лавка раньше была… а он…
Ксен вздохнул и посмотрел на шевелящуюся гору под тряпьем.
— Пропил все этот отчим, твой папаша! — злобно прошипел Севастион.
Светловолосый Поликсений ничего не ответил, встал и отошел в противоположный угол, отвернулся к стене.
— Ксе-ен! Ксе-ен! — жалобно стал звать его брат.
— Чего тебе? — не сразу отозвался он.
— Представляешь, Ксен, а торговка, тетка Агриколая, и ее соседка, тетка Евтропия, сказали, что Севастиан — тоже сын Леэны. Как Александр. Она Александра в Рим подкинула, грамматику Марию Викторину, а Севастиана — нашим папе с мамой.
— Глупости! — с чувством возразил белокурый мальчик. — Тоже мне! Слушаешь глупых торговок, толстую Агриколаю и кривую Евтропию.
— Нет, не глупости! Так все на рынке говорят, не только Агриколая с Евтропией!
— Ну, рынок у нас в Никомедии — прямо как суд кесарский, — с умным видом сказал Ксен.
— Я вот думаю, отчего она Александра признала, а Севастиана — нет, — вздохнул черноволосый мальчик, и прозрачные крупные слезы покатились по его бледным, исцарапанным щекам.
Ксен молчал.
— Может, я тоже — ее сын! — продолжил он, вытирая слезы. На его бледных щеках появились серые разводы. — Она нас с Севастианом просто маме отдала на воспитание.
— Глупости, — отрезал Ксен, сам готовый разреветься. — Нас с тобой у мамы одна и та же повитуха, Липоиппа, принимала. Она-то знала, что мы — е-ди-но-у-троб-ные братья.
— Померла она уже. Кто проверит? — всхлипнул Севастион.
— Точно я тебе говорю. Я сам слышал, как она маме говорила — «они единоутробные, все равно, что родные, неважно, что отцы разные».
— Да? — переспросил вдруг повеселевший Севастион. — Это хорошо. А то я уже было подумал, что у нас и отцы разные, и матери… и вообще мы чужие.
— Нет, Севастион, мы не чужие, — твердо сказал его младший брат и, подойдя, обнял его и вытер его слезы.
Они посидели молча, потом Севастион снова заплакал:
— Он Мохнача убил!
— Знаю… молчи, а то проснется, — прошептал сдавленно Ксен.
— Я любил Мохнача… — продолжал всхлипывать Севастион. — И ты любил… и Севастиан… А он его — за ноги — и об стенку головой!
— Он так Ксену убил, — тихо сказал Поликсений. — Помнишь? Она все плакала ночью, у нее животик болел, потому что у мамы молока почти не было. И Ксена была голодная и плакала… А он схватил Ксену за ножки и ударил… головой … об стену… как Мохнача…